Чтение онлайн

Он красив. У него настоящий римский нос, твердо очерченные губы, лицо матово-смуглое, худое, но спокойное. Он напоминает мне какого-то благородного римского воина. К тому же он вообще славный парень. Другие итальянские офицеры, когда их внезапно превратили в рядовых заключенных, растерялись, многие упали духом, а Валентино держится стойко и голод переносит стойко и тяжелую работу.

— Сейчас хорошо, через час нехорошо, — отвечаю я ему. — Здесь всегда надо смотреть. Я считаю своим долгом заявить об этом как более опытный хефтлинг.

— В Маутхаузене, как на войне, — замечает он.

— Маутхаузен — это война, — говорю я.

Мы постукиваем ломиками и поглядываем на Иоганна: тот, широко размахивая метлой, подметает площадку перед будкой и в то же время неотступно следит за двумя дорогами, на которых могут появиться эсэсовцы.

— Маутхаузен: филь арбайтен, вениг эссен — крематориум; вениг арбайтен, филь эссен — никс крематориум, — сообщаю я Валентино высшую лагерную мудрость, сформулированную заключенными-испанцами.

Валентино согласен. В самом деле, если в Маутхаузене много работать и мало есть, то крематорий обеспечен; мало работать и много есть — крематория не будет.

— Много есть — как это сделать? — интересуется он.

Я, к сожалению, этого тоже не знаю.

— Надо попытаться получить добавку (ein Nachschlag), — помолчав, решает он.

Мысль ценная, я одобряю ее.

— Только как получить?

Валентино задумывается. Мы тюкаем железом о, камень и напряженно размышляем о том, как нам получить добавку. Обычно, когда при раздаче обеда в бачках остается суп, капо доливает в котелки своим любимчикам. Мы же с Валентино не принадлежим к любимчикам капо. Лицо Валентино вдруг просветляется.

— Я подойду с котелком к капо Вицеку и скажу, что мне надо добавить. — Он озаренно смотрит на меня. — Только так, — продолжает он. — Все сложные проблемы надо решать просто. Подойду и скажу…

Я скептически вздыхаю.

— Самый верный путь к человеческому сердцу лежит на прямой, — уверяет он.

— А ты убежден, что у капо человеческое сердце? Валентино слегка озадачен.

— А ты не убежден в этом?

— Я убежден, что у эсэсовцев и у капо нет никакого сердца, — отвечаю я. — Они не люди.

— Они дьяволы, — подхватывает Валентино.

— Они не люди, — повторяю я. — Дьяволов не бывает.

— Дьяволы, — утверждает он.

Мой взгляд падает на Иоганна. Наш дозорный подает условный знак — переворачивает метлу вниз палкой, — и в ту же минуту по цепи заключенных пробегает произносимое вполголоса таинственное слово «агуа».

— Агуа, Валентино, — быстро говорю я. Мы взваливаем на себя по камню.

— Schnell! Schnell (Быстро)! — покрикивает Вицек и угрожающе размахивает куском резинового шланга.

Неподалеку от его будки стоит эсэсовец по кличке Боксер. Он аккуратно застегивает кнопки на перчатках, потом, вскинув голову, направляется к нам.

— Крулик, с курвы сын, — встревоженно произносит мой сосед, немолодой поляк.

— Крулик, крулик! — тревожно разносится по рабочей площадке. Мы резко набавляем темп, однако не настолько, чтобы со стороны было видно, что мы заметили опасность. Ускоряем шаг, сваливаем в вагонетку камень за камнем и, не подымая глаз, спешим за очередной ношей.

Командофюрер, по прозвищу Кролик, прячется в кустах над обрывом. Он всегда прячется в кустах или за гранитными глыбами, подсматривает, выслеживает, намечая жертву, а затем, выскочив из засады, избивает кого-нибудь в кровь. Обязательно в кровь, без этого он не может.

Мы хитрим. Мы не слишком торопимся. Пусть Кролик думает, что мы всегда так работаем — энергично, но без суеты. Тот, кто слишком торопится, чаще всего и делается жертвой Кролика.

Пополуденное солнце сияет над скалистой стеной. Оно как раз над теми кустами, где сидит Кролик, оно светит нам в глаза и мешает наблюдать за эсэсовцем. Прямо под ним — глубокая овальная яма, там работают штрафники. На самом дне ее — зеленое озеро, очень живописное: зеленое зеркало воды, окруженное бурыми скалами.

Штрафники по крутой дорожке выносят на нашу площадку камни, мы рассортировываем их и грузим в вагонетки.

Мы работаем энергично. Вицек, предупрежденный Иоганном, для порядка покрикивает на нас. Погромыхивает железо вагонеток, постукивают, сталкиваясь, камни. Мы ждем Кролика. Сейчас он спустится по лестнице и кого-нибудь изобьет в кровь, обязательно в кровь.

Вицек прячет резину в карман и закуривает сигарету — значит, Кролик близко. Вот Вицек вздрагивает и, изобразив на лице смущение, снимает фуражку. Я энергично берусь за камень.

— …восемьдесят шесть хефтлингов за работой, — слышу я, как по-немецки рапортует Вицек.

— Komm her (Ко мне)! — произносит вибрирующий голос — это голос Кролика.

Я на секунду поднимаю глаза — нет, не меня, пока не меня. Я сбрасываю в вагонетку камень и энергично шагаю к обочине ямы.

Перед хилым, с большими темными болезненными глазами Кроликом стоит Валентине.

— Почему не снимаешь шапку? — спрашивает вибрирующий голос по-немецки.

— Я на работе, командофюрер. Кроме того, я полагал…

Чудак Валентино: разве можно объяснять эсэсовцу?..

Раздается треск пощечины. Я взваливаю камень на плечо.

— Я полагал… — упрямо повторяет Валентино. Лицо его побледнело, одна щека горит.

— Предатели, макаронники! — орет Кролик.

— Я полагал…

Совсем сошел с ума парень! Я энергично шагаю с камнем мимо.

— …итальянский капитан…

Хлопает пощечина.

— …не обязан…

Хлопает еще удар.

— …перед каждым ефрейтором, — твердо звучит голос Валентино.

Погромыхивает вагонетка. Коротко стучит камень о камень… Эх, Валентино, Валентино!

Кролик уже не дерется. На лице итальянца кровь. Тонкой изломанной струйкой сбегает она из разбитого носа, растекается над верхней губой, срывается каплями с подбородка.

Кролик снизу вверх завороженно глядит своими болезненными глазами на кровь. Кажется, он даже чуть подается навстречу крови.

Мы нагружаемся камнями. Валентино еще стоит перед эсэсовцем.

— Ab (Прочь)! — гремит вибрирующий голос. Валентино неподвижен.