Чтение онлайн

Бияз шел к калитке, подгоняемый обидными словами Караколювца. Ни слова не сказал в ответ. Вошел к себе домой как пришибленный, понурив голову.

— Что это с тобой? — встревоженно спросила его жена.

— Больше к Караколювцам я ни ногой.

— Да что же такое стряслось. С утра сват, а теперь… — всплеснула руками Биязиха.

— Будто ни на что я не годен, только играть умею, — сказал он, будто просил у жены сочувствия и утешения.

— Да не слушай ты людей, Трифон. Болтают зазря…

— Больше я к ним ни ногой.

Но не только обиду испытывал Бияз. Сознавал он, что мягкая у него душа, потому еще и досадовал на себя.

Вскоре после того как ушел Бияз, вышел из дому и Караколювец. Слухи по селу разносятся быстро. Вот он и пошел в корчму Ивана Портного. Пусть все видят, что неудачное сватовство не заставило его пасть духом.

На крыльце он потопал, хотя постолы у него были чистые, громко кашлянул. Так он всегда делал, прежде чем зайти куда, чтоб знали, что не вор идет, а честный человек. Отворил дверь, и яркий свет ударил его по глазам. Загораживая их корявой ладонью, поглядел по сторонам. В новую корчму Портного он пришел в первый раз, потому и любопытствовал. Прямо против него, за длинной стойкой угодливо улыбался ему сам Портной в белом фартуке. Караколювец не терпел никакой фальши в человеке, потому больше и не взглянул на него.

За столом у самой стойки, сидел Митю Христов.

— Пришел дед Габю, стало быть, дело твое пойдет, — сказал он Портному.

Тот вышел из-за стойки и поклонился Караколювцу:

— Добро пожаловать!

— Спасибо! — сморщив лоб, пробормотал дед Габю.

— Сосед! — воскликнул дед Меил. — Как же это ты пришел сюда? Верно, бабы тебе говорили не ходить, а ты им наперекор. Подсаживайся к нам.

Караколювец сел и заказал стопку ракии.

Дед Цоню отхлебнул из стакана.

— На чем это я остановился… Ага, ну и договорились мы, что довезу я его до города, а он за это угостит, накормит досыта. Ну, сел он и поехали мы. Довез я его, пошли мы в корчму Байдана. Заказал я похлебки и так начал уписывать, будто целую неделю у меня ни крошки во рту не было. Одну порцию за другой. Байдан не успевал подавать. С каждой порцией похлебки съедал я по стручку жгучего перца. Сколько мой седок заплатил — не знаю. Байдан после сказал, что я съел двадцать стручков! Ладно. Вскоре я опять его нагнал по дороге. «Давай, — говорю, — подвезу за один обед!» А он ухватился за карман, где кошель у него: «Езжай себе, — говорит, — второй раз я грабить меня не позволю!» «Ладно, — говорю, — садись, даром довезу». Недалеч от Падало сошел он, видно, побоялся, что я его снова к Байдану отведу.

— Материл он тебя, верно, — усмехнулся Караколювец.

— И поделом. Подумай только — дорога от Кукаты до города обошлась ему в двадцать похлебок! Как тут не ругаться… — помолчав немного, дед Цоню добавил грустно: — Молодой я был тогда, Габю, молодой… Вот такой кувшин вина одним духом выпивал, а теперь… — и он поглядел на свой стакан с недопитым вином.

— Нашел о чем вспоминать!

— А ты сам какой был. Помню, что на посиделках было. Как придешь, все перед тобой встать должны были, ровно, министр какой пришел.

Караколювец хотя и помнил обо всех этих вещах, но рассказывать о них, не в пример деду Цоню, не любил, как не любил и слушать о своем озорстве в молодые годы.

Он заплатил за ракию и встал. Снова огляделся по сторонам.

— И чего ее нахваливают!.. Что тут хорошего! Широко, высоко, ровно в амбаре. Нет здесь такого уголка, чтоб привык к нему так, будто дома у себя сидишь.

Вообще Караколювец не одобрял решения Ивана Портного бросить свое ремесло и стать корчмарем. Верно, редко люди шили новую одежду, но он мог бы заняться земледелием. «Ну что это за дело улыбаться и кланяться каждому… Стыда у него нет. Вот когда Райчо открыл корчму, никто его не укорил, горбатый он, хилый, неспособен к тяжелой работе, А Иван, здоровый мужик, взялся за такое легкое дело! — размышлял Караколювец по дороге домой.

В корчме попритихло. Посетители понемногу расходились. Митю Христов продолжал сидеть за пустым столиком. Ничего не заказывал. «Молодой, здоровый, а в кармане ни гроша!» — сетовал он про себя.

Иван Портной наливал вино в большой глиняный кувшин, подставив его под кран единственной бочки. Дела его пока шли не особенно хорошо, но все-таки удавалось сводить концы с концами. Не так, как прежде, когда ему частенько приходилось просить взаймы у соседей муки или фасоли…

— Как дела-то? — спросил просто так, томившийся скукой Митю Христов.

Иван Портной повернулся к нему, в вопросе парня ему почудилось сочувствие и доброжелательство, которого он отнюдь не подмечал по отношению к нему в крестьянах.

— Не особенно. Верно, приходят, да все больше беседуют. Слыхал как дед Цоню хвастался — одним духом кувшин вина выпивал, а теперь весь вечер просидел за парой стаканов.

— Денег нету, — судя по себе, заметил Митю.

— Деньги у них есть. Да не любят они расставаться с ними, — усмехнулся Портной.

— Нету, — нахмурясь, упрямо повторил Митю. — Ты на меня погляди, целый вечер просидел, а даже лимонаду не заказал. Стыдно на людей смотреть.

— Да что тебе люди! Не обращай на них внимания.

— А я и не обращаю. Я на себя гляжу, и тошно мне становится. Сколько ни бьешься — из нужды не вылезаешь! — Митю яростно стукнул по столу крепко сжатыми кулаками.

Клевавший носом за соседним столиком дед Цоню вздрогнул, тупо поглядел на Митю, и снова опустил голову.

Портной понимающе покачал головой.

— А как дальше думаешь быть? — спросил он.

Митю пожал плечами.

— Есть кое-что подходящее для тебя, потому и спрашиваю, — пояснил Портной, — Заходил ко мне сегодня дружок мой Иван Венков, полицейский. Может, знаком с ним?

— Видел его как-то, — неохотно ответил Митю, вспомнив как арестовали Стояна Влаева.

— Так вот, сказывал он, что у них в участке набирают полицейских. Можешь поступить на службу.

Митю приподнял брови и бросил какой-то робкий взгляд на трактирщика.

— В полицейские?

— Ну да.

Митю недоверчиво покачал головой и снова уставился на стол.

— Как хочешь, твое дело, — продолжал Портной. — Служить — это хорошо, не то что надрываться в поле, потеть не придется. Подумай, парень. Я тебе добра желаю. Ведь не о работе, о службе говорю. Неужто худо живут те, кто на государственной службе находятся?

Слова Портного взбудоражили мысли Митю, смутили его душу. Он встал, собираясь уходить. В это время в корчму вошел Влади.

— Чего изволите? — повернулся к нему Портной.

— Пачку крепких! — сказал Влади и, заплатив за пачку сигарет, нагнал у дверей уходящего Митю. — Погоди, тебя-то мне и нужно!

Лицо у Влади горело возбуждением, глаза блестели. Митю вышел с ним на крыльцо.

— Пойдешь со мной в Здравковец? — спросил Влади.

— Когда?

— Сейчас.

— Сейчас не могу. В другой раз, пожалуйста.

Влади молча отвернулся и быстро пошел прочь.

— Знаешь, что я тебе скажу, Иван, — обернулся в дверях дед Цоню.

Иван Портной, прибиравший со столов посуду в опустевшей корчме, вопросительно поглядел на старика.

— Я на своем веку столько вина выпил и толк в нем понимаю. Худо то, что ты враз решил разбогатеть. Правда, бывает такое с иными людьми, но тебе ли меряться с ними…

Иван Портной весь напрягся, сжал кулаки.

— Чего это ты? — спросил он.

— О том моя речь, что не следовало бы тебе так вино крестить, так водой его разбавлять, — пояснил дед Цоню и вышел.