Чтение онлайн

— Идите сюда, тут сухо, — сказала Вагрила.

— И ты здесь? — насмешливо сказал Стоян. Он не мог забыть, как Вагрила отнеслась к нему в участке, и все старался как-то уколоть ее.

— Где же мне быть-то, не на пуховиках выросла. Здесь, на поле, и умру, — пожала плечами Вагрила..

— Да, от ненастья мы не гарантированы!

Дед Габю хмуро глянул на Стояна Влаева.

— Да где ты найдешь такой банк, чтобы тебе гарантировал погоду, жизнь да труды. Нету поручителей за жизнь человеческую. Взять деда Бижо, как сейчас его помню. Пасли мы вместе с ним скот возле свяченого вяза. Вечером воротились, попрощались и разошлись. Не успел торбу с плеча снять, идет его старуха: «Габю, — говорит, — Бижо лег и помер».

— Зачем сейчас о таком говорить, — заметила Вагрила.

— А ты что, боишься, что ли? — усмехнулся Стоян.

Вагрила не ответила, только строго посмотрела на него.

Со стороны гор донеслись раскаты грома. Дождь начал ослабевать.

— Уходит, — глядя на тучу, сказал Караколювец.

Показалось солнце, и по зубчатому гребню горы заструилась золотая речка.

Мишо Бочваров смотрел на Тотку. Смущенный румянец заливал ее кроткое приветливое лицо. Глаза у нее большие, смотрят мягко. «Добрая она, безобидная», — думал Мишо.

Бияз покусывал губы, хмурил лоб. «Все труды пошли прахом. Начинай теперь сначала, ничего не поделаешь».

— Стоян, могут ли люди когда-нибудь такое придумать, чтобы жить да не работать? — спросил он.

— Придумают такое, чтобы поменьше болтать.

— Никогда такого не будет, — вмешалась в разговор Вагрила. — Видишь, всякая тварь себе пропитание добывает, даже трава, и та семена выращивает.

— Так уж свет устроен, — задумчиво произнес дед Габю.

— Худо он устроен. Одни работают, под дождем мокнут, а другие живут себе припеваючи, даже не знают, как хлеб растет.

— К чему эти разговоры, — укоризненно сказала Вагрила.

Мишо толкнул Стояна, чтобы тот замолчал. Стоян только сердито вздохнул.

Дождь прошел. Прибитая трава быстро распрямлялась. Мухи появились снова, но уже не кусались. Порхали птицы, ныряя в воздухе как рыбки в прозрачном ручье.

Тотка не смотрела на Мишо, да ей и не надо было его видеть. В ее душе, словно только что вылупившийся птенец, зашевелилась тихая, до сих пор незнакомая сердцу радость, и этой радости отдавалась она сейчас.

Мишо медленно пошел через луг. Он уносил с собой воздух, которым только что дышал вместе с Тоткой, и тихо улыбался. За ним следом шел Стоян Влаев, который все еще не мог успокоиться.

— Задиристая баба!

— Кто?

— Да Вагрила. Все хочет по-своему перевернуть. Да если бы не случилось такого с Влади, я бы ей и про участок напомнил.

Мишо смотрел на него, будто не видел, и вместо ответа замурлыкал веселую песенку.

— В воскресенье приходи, поговорим, — на прощанье сказал Стоян Влаев и пошел своей дорогой.

Телеги шли пустые. С Крутой-Стены робко спускался летний вечер. Темнота заполнила ложбины, коснулась холмов. На лугах и полях лежала тишина. На синем небе высыпали неспокойные звезды, словно немигающие глаза.

Целую неделю с неба лился белый зной. Поспели хлеба. Все село вышло в поле. На желтой стерне, как часовые, встали крестцы.

Бияз жал вместе с дочерью. Жена его и в это лето не вышла в поле, все хворает. А у других хозяев вон сколько на полях бабьих платков белеет…

Два добрых жнеца могли убрать хлеб на его поле за один день, а сейчас он боялся, что не успеют: Тотка с трудом могла за ним угнаться, да и поздно начали сегодня.

— Хоть при звездах, да дожнем.

— Успеем, рано еще, — не думая ответила дочь и посмотрела на солнце — огненное, горячее, разливающее жар по всему небу. Над увядшим лесом лениво трепетал зной. Птицы, нахохлившись, сидели по веткам — отдыхали. Там, где прошли жнецы, поле поблекло, словно осиротело. Тотка снова взялась за серп.

Спустя некоторое время вдали в знойном мареве показалась женщина в черном сукмане, рядом с ней — мальчик в белой рубашке. Чуждая полю и жнецам, всему плодородию земному, ее фигура привлекла взгляд Бияза.

— Она, — зло подумал Бияз и повернулся к дочери. — Тота, что не сказала матери, чтобы не приходила? Смотри, ведь почернела вся.

— Да откуда мне знать, батя, что она придет, — кротко ответила дочь.

Бияз закусил губу, загреб горсть колосьев, взмахнул серпом.

Биязиха уже сколько лет не брала в руки серпа. От пустоты и тишины, ложившихся в селе с ранней зари, она чувствовала себя еще хуже. Даже на улицу не хотелось выходить. Но как припекло посильнее солнце, да как посмотрела на золотившиеся поля, на согнувшихся жнецов, которые передвигались по ним, словно жуки, не устояла. Ее тянул к себе запах хлеба. Ноги ее быстро уставали, и она часто всем телом опиралась на клюку.

Бияз не хотел ее видеть, даже думать о ней не хотел и сильнее налегал на серп. Но все же краешком глаза посмотрел. Мальчик подбежал к ним.

— Не мешай мне, — прикрикнула на брата Тотка.

Биязиха подошла. Лицо ее озарила тихая радость. Снопы лежали, словно спящие люди. Она растерла в ладонях колос:

— Ядреное зерно, — и несколько раз перекрестилась.

— Смотри ты, крестится, будто в церкви, — взорвался Бияз.

— Батя! — укорила его Тотка.

— Бог в помощь! — пожелала Биязиха.

— Мама, поставь два снопа и сядь в тени, — предложила Тотка.

— Очень нужно было приходить, знаешь ведь свои силы, не годишься уже для поля, — заметил Бияз.

— Легко тебе говорить, Трифон. А ты спроси, каково лежать в такое время. Если к месту привяжут — помрешь. В селе-то остались только хромая Нача да я.

— Иди, иди, послушайся Тотку, — подгонял ее Бияз, — а то черное жар притягивает, и мы с тобой сгорим.

— А я все зябну. Не греет кровь-то, — пожаловалась Биязиха.

Тотка отложила серп, поставила снопы:

— Сядь, мама!

— Эй, парень! — крикнул Бияз сыну. — Ступай принеси холодной воды. Кувшин на меже лежит, под кустом.

Мальчик выплюнул соломинку, через которую пытался пускать пузыри, и зачастил босыми ногами по твердой спекшейся тропинке. Сухой зной не мог пробиться к ручью, затененному вербой и ракитником. Мальчик подставил кувшин под желоб и вошел в теплую воду. У его ног блуждала мелкая рыбешка. Он ее подстерегал и прижимал ладошками к каменистому дну.