Чтение онлайн

— А нам думаешь приятно, когда в нас стреляют, убивают нас… Когда жить становится невмоготу, долг настоящего человека — вступить в бой за жизнь, а если придется погибнуть — погибнуть героем. Что ты скажешь на это, Владо?

— Смерть порой как памятник, который человек сам себе поставит.

— Моя сила в земле, — стоял на своем Мишо.

— Дело в том, что человек уже не может быть спокоен даже под своей собственной крышей, на собственной земле. Сегодня нас могут мобилизовать, а завтра отправить сражаться на Восточный фронт. Сегодня нет керосина, завтра, может, не станет хлеба. Сегодня судят, завтра станут убивать по малейшему подозрению, — медленно, как гвозди забивал в сознание Мишо свои слова Георгий.

Вошел Бияз и остановился у двери.

— Ты что-то сказал о службе, о фронте. Что, опять нас призовут? — наивно спросил Мишо.

— Что за вопрос! — усмехнулся Георгий. — Ведь ты видел, что одним призывом дело не ограничилось. Второй раз как тебя мобилизуют, заставят и людей расстреливать.

— Может быть, — вспомнил Мишо, как убили старика и пленного партизана. — Но моя очередь прошла.

— Прав Мишо. Все по разу срок свой отслужат и войне конец, — поддержал зятя Бияз.

— Какой тут срок, дядя Трифон. Тут или победа, или смерть. Или с нами, или с ними. Третьего пути нет.

Мишо поглядел на Владо, словно просил его защитить от суровой правды Георгия.

— Нет третьего пути, — согласился и Владо. Но Мишо подметил в его глазах сожаление, что третьего пути нет, и окончательно убедился, что это действительно так.

Бияз посматривал то на одного, то на другого, но не вставал ни на ту, ни на другую сторону. Только сожалел, что и он ввязался в такие опасные дела, и самым страшным для него было то, что не было никакой возможности выпутаться…

Мишо Бочваров вышел. Мягкое весеннее солнце заливало тихую улицу и кровли домов. На Крутой-Стене кудрявились маленькие серые клочки тумана. Вошел во двор. На припеке у крыльца вязала Тотка. Она только мельком глянула на мужа и ничего не сказала, чтобы не сбиться со счета. Вязанье для нее было сейчас самым важным делом. Кончила считать и улыбнулась мужу, который сейчас был так далек от этого счастья.

Во дворе его ждал разобранный плетень. «Не отстанет от меня Георгий…» — мрачно подумал Мишо и с неохотой поднял с земли прут. На навес над колодцем села горлица, сладко запела.

— Цыц! — замахнулся прутом Мишо. Птица вспорхнула на дерево, повертелась на ветке и запела веселее прежнего.

К Недко Паше приехали в гости дальние сродники, да не какие-нибудь простые люди, а важное начальство. Крестьяне любопытствовали, расспрашивали о них Марию, жену Недко. А она уж в который раз, как вот сейчас, рассказывала Гергювице Враниловской:

— Важные господа, ученые…

— Как они одеты-то?

— Ну как тебе объяснить, ежели ты не видела. Одёжа мягкая, гладкая. На тебе такая одёжа враз сгорит.

— Стало быть, у этих людей и телеса-то иные?

— Телес их я не видела…

На улице показалась Вагрила, и Мария умолкла.

Вагрила шла, задумчиво опустив голову, и женщины у ворот переглянулись, и снова обратили на нее сочувственные взгляды.

— Куда это ты так рано направилась? — спросила Гергювица. Вагрила, словно очнувшись, подняла голову, и недоуменно посмотрела на женщин.

— Куда это ты так рано? — повторила Гергювица.

— В лавку, соли купить…

— Вот как. А мы с Марией разговорились. Ведь у нее гости. Один из них судья. Так ведь, Мария?

— Судья, судья.

— А вот и он сам, — Мария посторонилась. Вагрила украдкой оглядела вышедшего во двор судью, и навсегда запомнила его продолговатое, белое лицо.

— Судья, — повторила Вагрила и ей стало неприятно, что только это осталось у нее в голове. Смущенная взглядами обеих женщин, она быстро пошла по улице.

— Горемычная, — промолвила Гергювица Враниловска.

— Всегда она все близко к сердцу принимает…

Вагрила купила соли и сразу же вернулась домой.

— Завтра наш черед овец пасти, — сказал дед Габю.

— Я не могу, — ответила Вагрила.

Караколювец понял в чем дело и уступил ради внука. С тех пор, как Герган «сбился с пути», он полюбил его еще больше.

Караколювец перекинул торбу через плечо, подождал на улице, пока не соберется все стадо, и погнал его на луга. Он чувствовал себя неловко, оттого, что пришлось ему пасти овец. Да и не с кем словом перемолвиться. Спустя некоторое время, он увидел двух людей, идущих по тропке через луг. По походке он быстро определил, что прохожие молоды, а по одежде, что не здешние.

— Шагай, шагай! — погнал Караколювец стадо поближе к тропе. «Погляжу на них, может, побеседуем, — подумал он.

— Добрый день, дед, — еще издали крикнул один из прохожих.

— Дай тебе бог здоровья, — сощурил дед глаза. «Городские», — определил он.

— Пасешь, овец-то, дед, пасешь?

— Дело простое. Большой науки не требуется.

— Это верно.

— Каждый человек все на что-нибудь да годен. Один умеет делать то, чего другой не умеет. Я в твоем деле не мастер, а ты за мое не возьмешься, — весело засмеялся старик. Потом спросил: — А ты где служишь?

— Людскими делами занимаюсь. Судья я, дед, — почти крикнул тот, как будто Караколювец был туговат на ухо.

— Слышу. Дай доскажу свою думку, да только другого боку. Мое занятие не для тебя, как и твое не по мне, да есть таки сходное в них. Скажем: стану я судить, буду правды допытываться, а ты станешь овец пасти — траву выбирать, где лучше. Какая б ни была у человека работа, он на земле живет, не на небе. У птиц другое дело. Скажешь, летит и человек на аэроплане! Но это не то: птичка летит на своих крыльях, а человек на чужих.

— Но сделанных руками человека, дед, — заметил судья.

— Так-то оно так, но ведь ежели меня спросить, это ведь не мастерство — машина-то. Где это видано, чтоб откормить животное, которое в десять раз больше обычного работы делало. Ведь это и есть машина…

— Заговорились, видишь куда ушел мой приятель, — прервал рассуждения Караколювца судья.

— А, кто он такой? — полюбопытствовал дед Габю. Он поглядел из-под ладони на человека, который что-то выкапывал из земли и клал в баночки.

— Профессор, ученый человек.

— В чем же его наука, сломанное ли починять, людей ли лечить или дома строить?

— Да нет. Он жизнь изучает, дедушка, — опять слишком громко ответил судья.

— А что ее жизнь изучать? Она сама собой идет.

— Таково уж его профессорское занятие.

— Он что семейный, дети есть у него? Сколько ему лет?

— Да лет-то ему немало. Пожалуй, поздно уж ему жениться.

— А-а, — протянул дед Габю, — где ему жизнь, как ты говоришь, изучать, и какое он понятие о жизни имеет, ежели детей у него нет. Ты погляди, все в мире плодится, умножается, не хочет оставаться в одиночестве. Чудное дело. — И Караколювец потерял интерес к разговору. — Ну, пойду! Заболтались, вон оно куда ушло стадо-то.