Чтение онлайн

«Кровью изошел», — промелькнуло в его помраченном сознании.

— Мама! — с трудом произнес он, едва шевеля губами. Только она могла его спасти. Пусть она придет, приласкает его как маленького у себя на коленях. Погладит его по голове. Она станет укорять, что он ее не слушался.

— Мама! Ты меня не слышишь?.. — Пусть даже побранит его. Он слова не скажет в ответ… Он станет послушным…

— Мама, где ты? — Она не может не прийти, ведь он ее зовет. Вот она — спешит через сугробы, ветер стихает перед ней, в воздухе кружатся снежинки, но они не падают на нее. Вот она склонилась над ним. Послышались тихие звуки музыки. Мать взяла его на руки, и он успокоился.

Пышущее жаром небо опустилось над ними, и ему стало тепло…

Сердце Вагрилы облилось кровью, когда она получила повестку из суда. Сойдя с поезда на вокзале, она направилась к центру города. Она знала, что такие важные государственные дома, как суд, находятся всегда в центре города. В темных коридорах суда ей встречались самые различные люди. Каждый торопился по своим делам и никто не обращал на нее внимания. У дверей залы ее остановил человек в форменной фуражке.

— Больше не пускаем.

— Сына моего судят! — она показала ему повестку.

— Только тихо! — он отворил дверь.

Когда Вагрила вошла в зал, в стене напротив открылась другая дверь, и сидевшие в зале люди поспешно встали. На возвышение, где стоял стол, поднялся высокий человек с бледным гладко выбритым лицом. Он коснулся длинными, такими же белыми, как лицо, пальцами высокой спинки стула позади стола, посмотрел на зал как будто приветствуя людей, вставших при его появлении, и тогда только сел. За ним сели и сопровождавшие его люди. Зал медленно затихал. Вагрила опустив глаза, на цыпочках, тихо как тень, прошла по узкому проходу. Свободное место было только в переднем ряду, и она там села. Герган первым заметил ее и звякнул цепью, здороваясь с ней. Полицейские, между которыми он стоял, что-то сказали ему, и он снова повернулся лицом к столу, за которым сидели судьи. Вагрила не разглядела глаза сына, а увидела только коротко остриженную голову. Но по шраму, белевшему на темени, она бы узнала эту голову среди тысяч других голов. Цепь спускалась с его плеча. Одежда — полосатая, словно грядки на огороде — была измятой и ветхой. Лицо — бледное, но по-прежнему ребячье, нежное и дорогое ее сердцу. «Всем он удался, только вот сбился с пути». Очевидно, он устал стоять, потому что он оперся руками на загородку перед собой. Полицейский справа заставил его убрать руки. «Боже, боже, неужели ты меня проведешь через все муки на свете?!» — беззвучно простонала она.

Главный судья, тот самый с бледным лицом, указал глазами на нее полицейскому. Вагрила покраснела от неожиданного внимания к ней и ждала в испуге, что скажет направившийся к ней полицейский.

— Кто ты такая?

— Ему, что ли? — она указала на сына.

— Да, ему.

— Мать.

Полицейский доложил что-то судье и тот кивнул головой. Она поняла, что ей разрешили остаться. Полицейский снова стал возле Гергана и заслонил его. Она уже не видела головы сына. Герган понял это и чуточку отступил, кивнул ей и улыбнулся.

Главный судья полистал страницы толстой папки, затем принялся выкликать разные имена. Но Вагрилу удивило, что когда вызванные отзывались, он не смотрел на них, а спешил вызвать следующего.

— Герган Петканов! — сдержанный голос председателя застал ее врасплох. Посеребренный лежащим на крышах снегом свет падал на его гладко причесанную голову. Лицо его вдруг показалось ей знакомым. Белый воротничок охватывал сухую шею. «Ученый человек, все у него, как и его слова, размеренно». Длинные белые пальцы медленно перелистывали страницы толстой папки. «Если бы мой учился как следует, и он бы мог стать таким как этот». Председатель ей понравился, и ее успокоило сознание того, что судьба сына попала в его руки. Мягкие и нежные, они не пугали ее. Цепь зазвенела, и она увидела как Герган перебросил ее на другое плечо.

— Болгарин, болгарский подданный, девятнадцати лет, под судом и следствием не состоял, бывший гимназист, задержан с оружием в руках, партизан, — читал председатель, не поднимая глаз от папки. «Неужто эти бумаги могут рассказать о человеке все? Глаза больше могут сказать! Взгляни на него, взгляни!» — Мысленно просила Вагрила. Председатель не поднял глаз. Тревога снова сжала сердце Вагрилы. «Слабенький он, нежный, дитя еще, не станут они губить его… Ведь дитя же, неужто они этого не видят», — старалась успокоить себя Вагрила.

Поднялся прокурор. Немного помолчал и, как бы убедившись, что все взоры обращены на него, громко заговорил:

— Господа…

Он говорил, что государство в опасности, что национальное единство поколеблено. Вагрила смотрела, как двигаются его руки, как меняется выражение его лица. Он поднимал и опускал брови, повышал и понижал голос, указывал куда-то перед собой, наклонялся и снова выпрямлялся. Ей казалось, что прокурор проделывает все это, чтобы понравиться людям и себе удовольствие доставить. Зачем нужно говорить о том, что не касается ее сына. Зачем тогда его вызвали? А ведь что может быть проще — взять да и растолковать ему, какую он большую совершил ошибку! Герган поймет, ему ведь ученые люди это скажут. А этот что говорит? Да разве может ее сын быть таким опасным преступником? Вы только посмотрите на него, разве может этот ребенок угрожать государству? Почему же тогда этот с такой яростью на него нападает? Господи, худо этот день начался! И на душе у нее снова похолодело. Рука ее задрожала, и она спрятала ее под полой полушубка.

Говорил уже адвокат, но она не вслушивалась и в его слова. Понимала, что он говорит о ее сыне хорошее и не отрицает его ошибку. Потом вдруг насторожилась. «Ошибся он себе во вред, причем же тут угроза государству?» — про себя упрекнула она и адвоката. Почему он так тихо говорит? Можно ли так защищать человеческую жизнь?! Ты говори громко, всем, чтобы тебя весь мир услышал. Жизнь дается человеку один раз, и все должны ее беречь, защищать. Когда мы станем смотреть на чужую жизнь и на чужие дела как на свои, Не станет нужды нам о себе заботиться. Тогда никто не поднимет руку на другого. Боже, до чего дошло! Выходит, что дитя угрожает государству. Дитя же он поглядите на него. Кровь у него, что неперебродившее вино. Молодые всегда так — тут собьются с дороги, там заплутаются, но после выходят на верную дорогу. Это же так просто понять. Для того не требуется большой учености.

Адвокат кончил говорить, и наступившая в зале на короткое время тишина прервала мысли Вагрилы. Адвокат поклонился суду и приблизился к председателю.

— Предъявляю удостоверение о том, что мой подзащитный несовершеннолетний! — И адвокат снова поклонился.

— Да к чему вам метрика. Поглядите сами — ведь дитя же он! — вырвалось со стоном у Вагрилы. В ответ звякнул колокольчик.

— Тихо!

— Признаешь себя виновным? — обратился председатель к Гергану.

— Нет. Я боролся с оружием в руках за свободу народа.

— Не слушайте его! — воскликнула Вагрила и встала. Брови ее гневно сдвинулись, но при взгляде на председателя, в глазах ее появилось выражение смиренной мольбы.

— Вывести ее! — догадалась она по движению его губ. К ней направился полицейский, но не стал выводить ее из зала, а сел рядом на скамью. Она спрятала лицо в ладонях, широко растопырив пальцы, плечи ее вздрагивали. Но она сжимала губы, не позволяя вырваться ни одному всхлипу, чтобы не вызывать у людей жалости к себе.

Суд удалился на совещание.

Беспорядочный топот людей, выходивших поразмяться, не прервал беззвучных рыданий Вагрилы. Герган устав, от вопросов, взглядов, непрерывного напряжения, теперь с облегчением опустился на скамью. И как тогда на склоне, когда его ранили, ему захотелось, чтобы мать подошла, чтобы он мог положить голову ей на колени…

— Мама! — промолвил он.

Вагрила отняла руки от лица и, озаренная какой-то надеждой, рванулась к нему. Руки Гергана протянулись ей навстречу. Полицейский не встал ей навстречу, даже не пошевелился.