Чтение онлайн

Не успел я опомниться, как снизу, со стороны хозяев "Ротвейлера" мужчины и шедшей за ним женщины, раздался сухой щелчок. Тут же сержант, с театральной аффектацией, схватился за лицо и, стеная от боли, повалился на бок, суча при этом ногами.

Прекрасно понимая, чем может закончиться перестрелка в замкнутом пространстве, я бросился на пол, увлекая за собой больную.

С мертвецки бледным лицом молодой напарник сержанта скованными, угловатыми движениями перегнулся через перила и направил ствол "Калашникова" на стоящего с опущенными руками хозяина собаки.

"Только бы он не начал стрелять", — мысленно обратился я к всевышнему.

Судя по всему, всевышний услышал мою просьбу. На нижней площадке произошла рокировка: обалдевшего от происшедшего мужика, по-матросовски, с мужеством, на которое способны только женщины в критической ситуации, заслонила своим телом его спутница.

— Не стреляйте! — крикнула она, — это не настоящий пистолет! Это "удар" с перцем!

В воздухе повисла звенящая тишина. Молодой милиционер с каким-то сомнением отвел ствол в сторону от живой мишени, и тут всех прорвало…

В течение последующих пяти минут ни одного цензурного слова произнесено не было. Усатый сержант матерился и с помощью также матерящегося Краснощекова, пытался отлепить клейкую субстанцию от лица. Зарабский просто, без интонаций, выговаривал весь известный ему матерный лексикон. Позабытая всеми и внезапно протрезвевшая больная влепила оплеуху сожителю и между ними завязалась жизнеутверждающая перебранка.

— Кому поменять памперсы? — дрожащим голосом спросила испуганная, но не унывающая Анастасия.

Я же, схватив сумку, отправился вниз, к машине, по дороге пожав руку находившейся в прострации женщине.

— Вы, молодец! Крепитесь! — сказал я, понимая, что их злоключения на этом не окончены благодаря опрометчивому поступку ее спутника.

— Где вы ковырялись так долго? — возмущенно произнес Вислоухов.

Журчание рубиновой жидкости, наполняющей стаканы, действовало подобно баховскому браденбургскому концерту, одновременно успокаивая и настраивая на лирический лад.

— Ох, мужики! — обращаясь к Лапкиной и Вислоухову, сказал Зарабский, — что было — не поверите. Краснощеков, расскажи им.

Алексей, презрев уважение к благородному напитку, залпом опрокинул в себя стакан и начал повествование, сопровождая речь бурной жестикуляцией.

Слушать его я уже не стал. По мере поступления в мой организм вина до боли знакомая комната начала сжиматься до куполообразного пространства над столом, в котором витали чувства и эмоции всех нас, таких разных и в то же время таких похожих друг на друга людей. В стройный ряд моих умиротворенных мыслей вдруг вонзилась заноза ощущения, что я прощаюсь навсегда с этой комнатой, ставшей, по существу, моим вторым домом, и этими людьми, к которым я искренне и навсегда привязался.

"Странные мысли, как будто чужие", — подумал я.

— Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… — Щербина в паркете то приближалась, то удалялась от моего покрасневшего лица. Я делал утреннюю гимнастику, впервые за полгода. С первого дня отпуска я решил вести здоровый образ жизни и почаще мыть шею, правда мыть шею придется холодной водой, так как горячая отключена на лето с профилактической целью. Через двадцать семь минут, если верить моему будильнику, за мной должен заехать Краснощеков и увезти в аэропорт. Рюкзак, с собираемыми весь вчерашний день вещами, стоял в углу комнаты на низком старте.

— Хватит отжиматься, давай чуть-чуть за отъезд, — в дверном проеме материализовался сосед, держащий в руках бутылку пива, — я завтрак приготовил. Как ты относишься к яичнице из двух яиц с соевым соусом?

Я ничего не имел ни против яичницы, ни против прощального бокала пива, но для начала меня ждал ледяной душ.

Приняв утреннюю порцию адреналина и вдоволь наоравшись, я вылетел из ванной и плюхнулся за стол.

— Осталось пятнадцать минут, — сказал Данила, чокаясь со мной пивом, — вспоминай, ничего не забыл?

— Если я чего забыл, то вспомню об этом только в самолете, да и то могу забыть.

— Ну, давай тогда одевайся и посидим немного на дорожку. Я тут все уберу.

Минута в минуту, в назначенный срок прозвучал наглый, настырный, продолжительный звонок в дверь.

— У тебя, что? Палец к звонку прилип? — спросил я у ввалившегося в квартиру Краснощекова.

— Такси внизу ждет, давай быстрее! — проорал Алексей и пронесся вихрем в туалет.

— Ну, Михаил, не упади там в грязь лицом, помни, что у нас особенная стать. Постарайся приучить тамошних аборигенов к великой русской культуре и не перепутай: Чайковский — это писатель, а Лев Толстой — выдающийся балетмейстер, — протараторил Данила и, усадив меня на стул, велел поднять ноги. К нам незамедлительно присоединился, застегивающий на ходу ширинку, Краснощеков.

— Ты наверное пописал мимо унитаза? — поинтересовался я.

— Сейчас это не имеет никакого значения, — ответил напарник.

— Для кого как, — произнес Данила и мы замолкли секунд на десять.

— Ладно, — сказал я, наконец, собравшись с духом, — целуй, Данила, кактус, поливай бабушку. Мы поехали.

— Береги его, Краснощеков! — проорал сосед, закрывая за нами дверь.

К моему крайнему удивлению на улице никто не знал о нашем отъезде. Не стояло толпы с транспарантами, поклонницы в коротких юбках не кидались мне на шею, срывая с себя одежду. Жизнь текла своим чередом. Я поделился своими мыслями с Алексеем.

— Эта масса настолько инертна, что заметит наш отъезд только через неделю, — прокомментировал он.

Я, поздоровавшись с водителем, уселся на заднее сидение таксомотора и бросил прощальный взгляд на свои два окна. Когда машина уже тронулась, мне показалось, что в одном из окон мелькнула чья-то тень.

— Слушай, у меня в комнате кто-то ходит! — объявил я Краснощекову.

— Это Данила, наверное, проверяет, не забыл ли ты чего ценного, — ответил тот.

— Какой Данила? — возмутился я, — я ведь запер дверь в комнату на ключ.

— Ну, значит показалось, и не бери в голову, — напарник, спросив у водителя разрешения, закурил, — возвращаться — плохая примета.

Солнце уже встало над городом Ленина, освещая все вокруг мистическим белым светом. Вернее, мистическим был не свет, а город, освещаемый им. Пустые, равнодушные глазницы витрин магазинов отражали и преломляли желтый автомобиль, в котором ехали мы, как бы выдавливая его из своей памяти. Красные стигмы светофоров игнорировали нас, разрешая тем самым беспрепятственно покинуть уже так надоевший город. Мы находимся в более выгодном положении, так как у самого города нет возможности отдохнуть от своих жителей, копошащихся и испражняющихся в него. Однако когда-нибудь, может быть, совсем скоро, последний человек, подчиняясь последствиям своей деструктивной глупости, покинет этот мегаполис. На месте Московского проспекта, по которому мы сейчас едем, вспучивая асфальтовое покрытие, пробьется трава, а через тысячу лет после этого зашумит первобытный лес. По обвалившемуся куполу станции метро "Электросила", покрытому мхом и лишайником будут, бродить пятнистые олени, медведи и росомахи. Обо всем этом я доложил Алексею.