Чтение онлайн

В Поволжье. У нас такая же карточка в Ленинграде осталась». Я подошел поближе к стене. На другой карточке уже мы втроем. В Гатчине, в пионерлагере, снимались. Удивительно как! Нет, правда ли дядя Женя уехал? А если бы он здесь был, как мне хорошо бы жилось в Коканде!

Девушка вернулась в комнату и велела мне сесть к столу. Она поставила на стол кружку чая и тарелку. На тарелке лежали хлеб и маленькая конфетка — подушечка.

— Видите, — показал я, — это мы на карточке: папа, мама и я. Папу в финскую войну убили. А мама сейчас на фронте… А вы тут писем от неё не получали? — вспомнил я. — Мама обязательно должна сюда письмо прислать. Может, оно уже пришло?

Девушка молча покачала головой. Я сел к столу. Во рту у меня было сухо, в груди жарко. Голова болела. Я взял кружку, стал пить чай большими глотками и выпил залпом.

Девушка взяла кружку со стола, но второй мне не предложила. Не глядя на меня, она стряхнула со скатерти крошки, вышла, вернулась с половой щёткой и стала подметать пол. Потом принялась двигать кадки с цветами. Она сделалась какая-то другая, сердитая. Видно, ей хотелось, чтобы я поскорее ушёл. А я всё сидел за столом. Ноги у меня стали тяжёлые, как пудовые. Неужели я заболел? Что мне теперь делать?

— Знаешь что, — сказала девушка, — я сейчас…

Она поставила зеркало на стол, повязала на голову клетчатый платок, кончиками, как рожками, наперёд.

— Я сейчас ухожу, — сказала она, — мне надо обязательно уходить.

Я даже обрадовался, подумал — она меня оставит в дядином доме, я прилягу на диван, отдохну.

— А ты, — сказала мне девушка, — обязательно иди в гороно — в городской отдел народного образования. Там эвакуированных детей в детдома устраивают. Давай вместе пойдём, я тебе покажу, куда идти надо.

Я был в каком-то тумане. С трудом поднялся и пошёл за девушкой. Девушка вывела меня на улицу, что-то быстро объяснила и ушла в другую сторону. А я пошёл по улице снова к базару. Скоро я очутился около мечети, оглянулся и увидал, что девушка уже вернулась, стоит на крыльце, отпирает дверь. Потом она вошла в дом и захлопнула за собой дверь.

Значит, ей никуда не надо было уходить! Она всё это придумала. Ушла для вида, чтобы не оставлять меня в доме.

«Тоже хороша! — подумал я. — Вроде бабушкиных жильцов в Поволжье». Может быть, я всё-таки вернулся бы к ней. Но я вспомнил военного с рукой на перевязи. Мы с ним здесь расстались. Он обещал даже поглядеть мне вслед. Вот кто поможет мне. Обязательно поможет. Ведь он сказал: «Пошли ко мне в детдом». Это учитель, директор, наверное… Замечательный он. Он не похож на эту девушку. Сам позвал к себе. И я пойду к нему, сейчас отправлюсь. А устроюсь, напишу дяде Жене, тёте Соне, какие жильцы в их доме поселились… Но куда мне идти?

Я остановился на перекрёстке и стал припоминать улицу, которую назвал военный. Я ругал себя, злился, что не запомнил адреса детдома. И не мог вспомнить. Передо мной была базарная площадь с той же толпой, осликами у арыка. В толпе мелькали пилотки, шинели, гимнастёрки. Может, он ещё тут, военный?

Я пробрался к столам. Военного не было.

Теперь на столах я увидал глиняные горшки с молоком, похожие на чугуны, выдолбленные сухие тыквы с простоквашей. Голова у меня кружилась, очень хотелось пить. Горло болело. Сесть бы, прислониться к чему-нибудь…

Я не помню, как выбрался с площади.

Помню только, что сидел на крылечке и отдыхал. Я всё время хотел подняться и отправиться искать военного. Но голова болела всё сильнее, ноги не шли, глаза слипались…

Я поудобнее прислонился к холодной стене дома и закрыл глаза.

Наверное, я спал долго. Когда я проснулся, надо мной, наклонившись, стояла пожилая женщина в белом халате. На мостовой я увидал пролётку с белым чехлом на сиденье и рыжую лошадь.

Я посмотрел на женщину и опять закрыл глаза.

— Встать можешь? Попробуй! — сказала она ласково. — Повезу тебя в городскую больницу.

Она посадила меня на пролётку, и я опять уснул, откинув голову на жёсткую подушку. В полусне я слышал, как тряслась пролётка по камням мостовой. Как я очутился в больнице, не помню.

Я болел три месяца, сразу корью и воспалением лёгких. Лежал я в углу, за круглой, из чёрной жести печкой, у самого окна, в палате для мужчин. Но в больнице я не скучал.

Ко мне за печку часто заглядывала больничная нянечка Галя. Гале было семнадцать лет. Она была, как я, эвакуированная. Она мне напоминала маму. У Гали тоже были гладкие чёрные волосы. И руки тёплые и мягкие. Лицо у Гали было круглое, как у панночки из «Майской ночи» Гоголя. Но Галя была не грустная, как панночка, а весёлая. Она рассказывала про Украину, про свою белую хатку с мальвами, братишку Петю. Она говорила, что её Петя похож на меня.

Она часто так и называла меня:

— Братик мой хороший!

Мы любили вспоминать родных.

— Отец с первого дня войны ушёл на фронт, — рассказывала Галя. — А мама у меня знатная доярка. Доминика Кривенко… Не слышал?..

— Нет!

— Эх ты, ленинградец! Про неё даже в газетах писали. Как немец стал подступать, председатель колхоза и говорит: «Доминика Петровна, гоните наше стадо на восток. Спасайте народное добро!» Мама собрала своих доярок, телятниц. Завязала два платья, шерстяную кофту — в головной платок. Расцеловалась с нами. Велела мне с Петей не разлучаться… Тебе сколько лет?

— В декабре одиннадцать.

— И Пете в декабре, — радовалась Галя. — Я говорю, ты братик мой, хороший! Ушла мама, а назавтра наш учитель, бывший красный партизан Семён Антонович, старик уже, шестидесяти лет, приходит к нам. «Пора, — говорит, — ребят эвакуировать. Немцы соседнее село заняли». И собрал всех учеников, посадил их в школьный эшелон…

— И сам с ними уехал?

— Люди говорят, уехал. А мне не верится. Наверное, наш Семён Антонович в партизаны ушёл.

— А Петя?

— Семён Антонович так моего братика любил… А за что? За дело! Ты как учился? Честно говори!

— А как ты думаешь? Хорошо!

— И Петя хорошо. Даже отлично… Так я мечтаю — мой братик с Семёном Антоновичем ушёл. Он тоже был как ты — непоседливый. Такой — всё ему надо… Братик мой хороший, мама моя, отец родной, где вы теперь? Вспоминаете свою Галю?

Галя принималась плакать, а я утешал её. Ведь она тоже меня всегда утешала. Галя разыскивала своих родных, ходила в военкомат, в эвакопункт — и в Коканде был тоже эвакопункт. Она отправила три моих письма в Ленинград, маме. Только ни я, ни Галя ответов ещё не получили.