Чтение онлайн

Вечером мы опять сидели на гумне вокруг пня и смотрели, как отец заканчивает вытесывать лопату. И тут появились те шестеро городских в сопровождении двух стражей порядка, за которыми им пришлось тащиться аж на станцию Гаццола.

— Вот он, — сказали эти жалкие типы, показывая на отца.

Отец продолжал строгать, не поднимая головы. Старший из стражей порядка, капитан, заметил, что он не понимает, что произошло.

— Ничего не произошло. Я просто увидел шестерых чужаков, которые вытаптывали мой клевер, и прогнал их прочь с моей земли.

Капитан сказал, что это был инженер с подручными и что они приехали сделать замеры для прокладки рельсов под паровой трамвай.

— Они могли бы сказать об этом. На мою землю заходят, спрашивая разрешения, — заявил отец, любуясь своей работой. — Не говоря уж о том, что по моим полям не должен ездить никакой трамвай.

— Если нам будет так удобней, то трамвай по ним поедет, — злобно ухмыльнулся инженер. Но отец мой как раз в эту минуту заметил на рукоятке лопаты какую-то неровность и принялся ее заглаживать.

Капитан сказал, что отец обязан пустить инженера и его помощников.

— Это дело государственное! — подчеркнул он.

— Вот придет из правительства бумага с печатями, тогда пущу, — сказал отец вполголоса. — Я свои права знаю.

Капитан согласился, что тут отец действительно в своем праве и что инженер должен предоставить ему бумагу с печатями.

На следующий день инженер и пять его подручных вернулись: они зашли на гумно в соломенных шляпах, сдвинутых на затылок, и в беретах, заломленных набок.

— А вот и документ, — сказал инженер и протянул моему отцу лист бумаги.

Отец взял бумагу и пошел к дому, а мы за ним.

— Читай не спеша, — приказал он мне, когда мы зашли в кухню. Я прочел, а потом прочел еще раз.

— Пойди и скажи им, что они могут проходить, — в конце концов мрачно произнес отец.

Я побежал, а вернувшись, последовал за отцом и всеми остальными на чердак. Там мы устроились у круглого окна, выходившего в сторону полей.

Эти шестеро идиотов дошли по дорожке, что-то напевая, до первого ясеня. Затем мы увидели, как они начали в гневе размахивать руками. Один было рванул в сторону нашего дома, но остальные его удержали.

Городские всегда так делают: будто бы сейчас набросятся, но кто-то их вечно удерживает.

Они немного постояли на дорожке и поспорили, потом сняли башмаки и чулки и закатали штанины. А затем, прыгая с ноги на ногу, зашли на поле клевера.

Тяжкий наш труд продолжался с полуночи до пяти часов сегодняшнего утра: четыре тяжелых плуга для глубокого распахивания с помощью восьмидесяти волов переворотили все клеверное поле. Потом надо было перекрыть несколько канав и пробить стоки в других местах, чтобы затопить эту свежевспаханную землю. А под конец в воду было скинуто все то, что содержалось в выгребной яме коровника — бочек десять, не меньше.

Мы просидели у чердачного окна до полудня, глядя, как скачут по грязи городские.

Кикко чирикал, как птичка, каждый раз, как видел, что кто-то из них поскальзывался и терял равновесие. Мама, пришедшая сообщить, что суп уже на столе, была довольна.

— Погдядите, к нему вернулся румянец. Бедный цыпленочек, ему необходимо было развлечься. Благодарение Богу, что надоумил тебя на эту затею! — сказала она отцу.

К вечеру городские опять появились в сопровождении карабинеров и какого-то господина, одетого в черное, которого они неизвестно откуда вытащили.

— Эти господа утверждают, что вы затопили поле, чтобы воспрепятствовать их работе, — заявил гоподин в черном. Он был раздражен, потому что отец не встал ему навстречу и даже не посмотрел на него.

Отец свистнул, и на гумно вышли все домочадцы и работники, всего человек пятьдесят мужчин, женщин и детей.

— Говорят, что я сегодня ночью затопил поле у первого ясеня, — объяснил отец.

— Поле уже двадцать пять дней как затоплено, — сказал один из стариков.

— Двадцать пять дней, — подтвердили все остальные, мужчины, женщины и дети.

— Наверное, они перепутали с тем полем, что у второго ясеня, — сказал старый скотник, — неместному тут легко ошибиться.

Они ушли, едва сдерживая ярость.

На следующее утро мой отец велел запрячь лошадь в телегу и поехал в город. Он вернулся через три дня, и лицо его было мрачно.

— Рельсы пройдут тут, с этим уже ничего не поделаешь, — сказал он матери.

Из города приехали еще люди, они втыкали деревянные колья между комьями вспаханной, но теперь уже осушенной земли. Рельсы должны были пересечь наше клеверное поле, а потом идти вдоль него параллельно дороге до самой станции Гаццола.

Трамвай поехал бы по ним из большого города до станции Гаццола. Это было бы очень удобно. Но он должен был пройти по земле моего отца, пройти по ней насильно, по-хамски. Если бы у него попросили вежливо, мой отец уступил бы эту землю, и даже без компенсации, он вообще не был противником прогресса. Кто, спрашивается, первым в Боскаччо купил новую двустволку с современным спусковым механизмом, разве не он?

Но делать это так!

Вдоль шоссе цепочки городских вбивали каменные опоры, вкапывали шпалы и привинчивали рельсы. По мере продвижения работ, продвигался и локомотив, за которым тянулись вагоны с материалами. В последних крытых вагонах по ночам спали рабочие.

Пути уже приблизились вплотную к клеверному полю, и вот однажды утром рабочие приступили к вырубке живой изгороди. Мы с отцом сидели у подножия первого ясеня, а с нами сидел Гринго, дворовый пес, которого отец любил, как одного из своих сыновей.

Как только сквозь дыру в изгороди показались лопаты, Гринго припустил к дороге, и появившиеся в проломе люди увидели, что он угрожающе щерится, не давая им пройти.

Первый из них шагнул, и Гринго бросился на него, целя в глотку.

Их там было человек тридцать, не меньше, и все с ломами да лопатами. А нас они не видели из-за ясеня.

Инженер взмахнул палкой.

— Вон отсюда, скотина.

Но Гринго цапнул его за лодыжку, и он с воплем по-валился на землю.

Тогда они накинулись на него всей своей массой, размахивая лопатами. Гринго не сдавал позиций, он истекал кровью, но продолжал кусать, драть лодыжки, цепляться за руки.

Отец кусал себе усы: он вспотел и был бледен как смерть. Стоило ему только свистнуть, и Гринго вернулся бы и остался цел. Но отец не свистнул. Он продолжал смотреть, бледный как смерть, пот заливал ему лоб, а он смотрел и сжимал мой локоть, а я рыдал.