Чтение онлайн

– Время ее старости пришло раньше, чем на её взгляд это должно было произойти.

Ибо смоква не поняла:

– Как я могу иметь для Тебя плоды сейчас, если еще:

– Не Время!
– они созревают только в конце лета, а сейчас весна.

Не дошла до нее, следовательно, весть, что сказанное с Верой - сбудется, даже если вы скажете это горе - она переместиться в море.

Так и смоква - если бы хотела - имела бы плоды именно сегодня, когда ее об этом попросил Иисус Христос.

Вот это:

– Можно-то - можно, да только:

– Не хачу-у, - очень и не порадовало Его.

Не хочет Земля поменяться местами с Солнцем.

– Хочу быть в центре, и никакие Галилеи мне не указка.

Ибо неправильно думать, что раньше люди ошибались, когда думали, что Земля в центре, а Солнце вокруг нее ходит.

Здесь важна возможность:

– Менять их местами.

Тем не менее, а точнее, между тем, Для Ваня начал обличать свою визави, сидящую прямо на стойке бара, что она:

– Ты кому только уже не давала в последнее время?

А про себя я ничего такого не помню.

Она хотела ответить:

– Как?
– Разве ты не помнишь, как мы делали это на кладбище.

– Нет, и более того, тот магистр неизвестных мне наук, почему не участвует в представлении, а только комментирует его своим форте?

– Видимо, он не может выйти из роли Дяди Вани, и более того начал обличать не только руководителя - предводителя Диму, но и свою желто-цветную Маргариту, - сказал Германн через стойку режиссеру Михаилу, - надо чё-то делать. У него нет сексопатологического восприятия действительности абсолютно.

– Правда не может быть выше секса, - попытался направить реципиента на истинный путь Михаил.

– Ты кто?
– спросил его Дядя Ваня Таганрогский.

– Режиссер, - или ты напрочь уже все рамсы попутал?

– Да какой ты режиссер. И знаешь почему нет, - добавил он, - режиссеров только два. Это:

– Ан Молчановский и Ми Склифософский.

И выкрикнул дальше:

– Нет правды на земле, но ее нет и выше, даже на солнце!

– Скорее всего, он просто напился, - сказал бармен Германн.

– Не надо было ему наливать, - ответил режиссер.

– Я не наливал, он пьет у соседей.

– У каких соседей?
– удивился Мих Мал, - они только вдвоем сидят у тебя за стойкой.

– Она на стойке.

– Тем более.

Значит он пьет, как Джек Николсон в пустом отеле:

– В воображении, оказавшемся сильнее реальности.

Возвращается к реальности, да, но очень редко, только, можно сказать, иногда, как Комета Галлея. И то, как говорят:

– Лучше бы вообще не возвращалась.

– Да пусть сидит, - сказала Соломенная Шляпка, и резюмировала: - Заместо попугая на плече Стивена Кинга, или кто у них есть еще там.

Я приму всех гостей в одиночестве.

Далее, замена их на Сирано и Аллу Два.

Да, хотели, но пока не получилось. Сирано нигде не было, а кроме него, как оказалось, никто и не знал продолжения этого банкета.

– Хорошо, - нашелся Михаил, - попробуем импровизацию, и если она пройдет, значит:

– Так это и было.

Все молчали.

– Да, - констатировала Маргарита на стойке, - пусть мой друг Кот, Председательствующий за столом импровизаторов, предложит начальные слова.

И Кот, вспомнив, кто сидел перед ним, предложил:

– Давай, покажи, парень свои мистические способности.
– И повернулся влево, где уже был готов ответ:

– Точнее, не готов, а он только еще готовится:

– Пишите. Появляются гости. Первые гости, это Михаил Козаков с двумя рыбами, двумя большими рыбами, семгой и этим, как его? Да, с ним. Сзади казачка несет его военное пальто для роли Дзержинского, а также студенческий пиджак, который он долго выбирал на Ленинском Проспекте, чтобы как студент старших курсов университета выглядеть достойно перед агентами, вербующими ученых в Силиконовую Долину. И вообще, чтобы не бегать за каждой девушкой долго, прежде чем ее трахнуть, а чтобы она была согласна:

– По-быстрому сделать это.
– Не у всех получается. А у самого тем более:

– Всегда невпопад.

И они первые сели за стол, где не надо просить ни Зубриков по пять раз на дню, ни де Воляй, даже в вечернем ее варианте, ни тем более, даже с похмелья:

– Фляки Господарски-е-ее!

Ибо:

– А презент в виде сюрприза - лучше!

– Может быть, наоборот?
– спросила она. Но тут поперхнулась.

И стало ясно, что первый хорошо написал, но немнохго, так сказать, ошибся.

– Ты что наделал?
– обратилась к нему СНС на правах невыбранного еще заместителя.

– Я, как Бродский, - сказал Пеле, который первым писал это рассаживание гостей на ночном банкете, - ошибся, посчитав Анну Ахматову давно умершей, так как она жила только в 19-м веке, а потом сам же и стоял для нее в очередях за колбасой, молоком, хлебом.

– Но и то хорошо, что хоть за водкой не посылала, - сказал Войнич

– Теперь уже поздно что-либо менять, - сказал Кот.
– Как поперхнется - будешь бегать и стучать ей по спине.

– Так может мне вообще сесть за стол вместе с покойниками?
– хотел возмутиться Пеле.

– Нельзя пока.

– Наверное, ты был в Японии, когда не узнал, что она еще жива, несмотря на то, что остальные:

– Добровольцы, - уже умерли.

– Более того, я не понимаю, почему, - спросил Плинтус, - Пеле начал первым, если было сказано нормальным языком:

– Кто сидит перед господином Котом, а Пеле находится после?

– На этом ночном банкете солнце ходит в обратную сторону, - догадалась Мотя, и была рада, что никто в этот раз не сказал:

– Ну ты, чё, совсем дура?

– А при чем здесь это?

– А кто разлил масло, превратив комедию в настоящую трагедию.

– Если я узнаю, кто это сказал, будет еще хуже, - ответила Мотя.

– Фу!
– выдохнул облегченно Пеле, обрадовавшись, что пронесло на этот раз, и хотел хлопнуть следующего по плечу, передавая эстафету.

Но СНС, не способная практически абсолютно отказаться от своего льготного прошлого, опять опередила всех и Кота в том числе, пропев: