Чтение онлайн

Но как бы ни был мил и дорог собственный сад, он редко мог позволить себе любоваться им часами, хотя у него выпа­дали и такие дни. Рука его невольно отключила освещение за окном и вновь включила торшер у письменного стола. Он не­вольно улыбнулся, потому что подумал – я живу словно в ав­томатическом режиме. Рабочий кабинет отличался просторно­стью, он любил, что-то обдумывая, ходить по нему, иногда, правда крайне редко, три-четыре раза в году у него случались тут экстренные совещания, на которых собиралось пять-шесть человек, и тесноты никто не ощущал.

Вот и сейчас, с чашкой остывающего кофе в руках, он вы­хаживал вдоль стен, украшенных его последним увлечением – картинами. Но сегодня он их не замечал, его волновал вопрос, как и почему сегодня Сухроб Ахмедович, занимающий такой пост в ЦК, оказался в Аксае, у опального хана Акмаля, у кото­рого над головой в связи с перестройкой сгустились тучи и об этом догадывался любой мало-мальски здравомыслящий че­ловек? Вопрос не был так прост, каким казался. О том, чтобы Сухроб Ахмедович приехал туда официально, не могло быть и речи, иные времена, иной уровень субординации, да и попади он туда по службе, это означало бы в сопровождении людей из Наманганского обкома партии, что исключало всякий риск. О том, что на шее у Сенатора затягивается петля, Шубарин дога­дывался, да тот и не скрывал этого. За несколько лет общения с ним, с той памятной встречи в день смерти Рашидова, они понимали друг друга с полуслова. Да и сам хан Акмаль под­твердил, что вышла какая-то накладка и они немного повздорили. Зная нрав аксайского хана, «немного» означает, что еще не убили. Зачем Акрамходжаеву нужна была эта поездка, поче­му полез в петлю и, считай, чудом остался жив? Ведь если узнают в Прокуратуре, КГБ или ЦК, что он тайком наведался в горы к хану Акмалю, на карьере его можно поставить крест, такими вещами не шутят, тем более ныне. Напрашивался еще один вопрос – почему Сенатор скрыл от него поездку, будь она хоть официальная, хоть тайная, ведь знал, что Шубарин с Ариповым состоят в давних деловых отношениях, хан Акмаль часто обращался к нему с личными просьбами самого Верхов­ного.

Почему визит тайный и что за этим кроется? Артур Алек­сандрович, поставив пустую чашку на низкий столик у кресла, продолжал вышагивать вдоль своих картин, не обращая на них внимания. И вдруг его озарило, несмотря на ранний час, он набрал телефон Салима Хасановича, наверное, работа того в Верховном суде приучила к неожиданным звонкам, не до эти­кета было сейчас Шубарину.

– Слушаю вас, – ответил тотчас вовсе не сонный голос Хашимова.

– Салим, это Артур, я даже затрудняюсь сказать доброе утро, ради бога, извини за звонок в неурочное время, но я вто­рой день никак не могу отыскать нашего друга, а он мне нужен позарез.

– Что-нибудь с «Лидо»? – спросил тревожно Миршаб.

– Да нет, с «Лидо» все прекрасно, процветает. Он нужен мне совсем по другому поводу, не знаешь, где он проводит уик-энд?

– Нет, он мне ни о какой загородной поездке не говорил, хотя мы виделись с ним в пятницу после обеда, скорее всего загулял где-нибудь в городе. Впрочем, он и мне нужен, но мое дело терпит, отыщется.

– Конечно, отыщется, – ответил как можно беспечнее Японец и положил трубку.

В том, что лучший друг и соратник Сенатора не знал о его поездке в Аксай, сомневаться не приходилось. Что же все-таки крылось за столь поспешным визитом к хану Акмалю? Звонок среди ночи из Аксая, конечно, оказался вынужденным, никак не предусмотренным, для Шубарина это было ясным. Не ве­дет ли Сухроб двойную игру? Но зачем? Их теперь так много связывало, что не было резона действовать за его спиной. За­дал же загадку ночной звонок.

Артур Александрович остановился возле большого полот­на Сальвадоре Роза, самой ценной картины в его коллекции, но не удосужил ее даже единственным взглядом, хотя любил и гордился этим приобретением.

Первое, что напрашивалось из нынешней ситуации, это, конечно, пристальнее присмотреться к самому Сенатору, мо­жет, тут, в биографии, и есть объяснение его закулисным дей­ствиям? Тот жест, что продемонстрировал прокурор Акрамходжаев несколько лет назад, в день смерти Рашидова, снимал с него все подозрения, ни о какой тотальной проверке, как бы­вало всегда с теми, кто попадал в орбиту интересов картеля Шубарина, не могло быть и речи. Прокурор располагал таким досье на всю его империю, что от нее не осталось и воспоми­наний, стань они достоянием общественности, особенно в дни правления Юрия Владимировича Андропова.

Все это так, но от фактов, ни от прошлых, ни от нынеш­них, не уйти, если на прошлые есть убедительные объяснения, следовало найти на нынешние. И они, конечно, найдутся, в этом он не сомневался, но ему почему-то не хотелось копаться в жизни Сенатора, все-таки он сам его отчасти создал, поднял до таких высот с незаметного поста районного прокурора, ведь тот при первой встрече сказал: «Не имел я реальных шансов на продвижение, хотя всегда стремился к этому».

Как бы ему этого ни хотелось, отныне следовало присмот­реться к заведующему Отделом административных органов ЦК, и дело это нельзя было перепоручать никому. Излишняя подозрительность могла закончиться большим скандалом. Сухроб Ахмедович за последние годы резко, на глазах, преоб­разился, рос, что называется, на дрожжах, власть шла ему на пользу, он так разносторонне раскрывался день ото дня, что удивлял многих, да и его самого порою. Живой природный ум схватывал на лету силу в республике, и Шубарин знал, что многие большие люди при определенной ситуации могли сде­лать ставку именно на него, даже его давний друг, прожженный политикан Тулкун Назарович из ЦК не исключал именно такого поворота событий в судьбе удачливого Акрамходжаева.

Да, взлет Сенатора удивлял многих, но он-то знал подлин­ные причины стремительной карьеры районного прокурора. Можно сказать, с удивления общественности он и начал свою карьеру. Шубарин имел в виду невероятную популярность прокурора, которую тот получил, опубликовав в республикан­ской печати серию статей по правовым вопросам.

Шубарин внимательнее, чем кто-либо, прочитал все его публикации на правовые темы. Ни в смелости, ни глубине тео­ретических разработок, ни в новом мышлении, ни в страстно­сти, эмоциональности убеждения отказать он ему не мог. Как говорится, работа без сучка и задоринки, верное попадание в десятку, в сердцевину наболевших проблем. Да что там публи­кации, он разжился и докторской своего подопечного – все верно, безупречная, высокопрофессиональная работа! Но по­чему же тогда насторожила серия выступлений в печати, поче­му он не мог искренне восхититься докторской бывшего рай­онного прокурора, хотя прекрасно понимал ее ценность и отдавал должное гражданской смелости автора.

Потому что, знакомясь с работами Сенатора, его никогда не покидало ощущение, что все это в той или иной форме он уже слушал и даже четко знал от кого – Амирхана Даутовича. Да, да, убитого прокурора Азларханова. Но никогда тот не го­ворил ему в долгие ночные беседы, что занят какими-нибудь научными изысканиями в области права. Хотя, казалось бы, какой смысл таиться, если действительно занимался этим, разве Артур Александрович противился бы такой работе, наоборот. Конечно, когда закрались сомнения, он навел справки – соприкасались ли когда-нибудь пути двух прокуроров? Ответ оказался однозначным – никогда. Да и что могло связывать такого образованного, широко эрудированного человека, ка­ким был прокурор Азларханов, кого недруги с усмешкой на­зывали за глаза Теоретиком, Реформатором, с вороватым рай­онным прокурором, занимающимся ночными грабежами. Тут с любой натяжкой вряд ли удалось бы найти точки соприкос­новения, к тому же Японец хорошо знал и того и другого, и со­мнения исключались.

– Амирхан Даутович… – вырвалось вдруг с уст Шубари­на, и он невольно застонал, его до сих пор мучил вопрос – по­думал ли, умирая, Азларханов, что это он приговорил его к смерти?

Помнится, когда в тот роковой день, поздно вечером, он прилетел в ташкентский аэропорт из Нукуса, где еще находи­лось тело умершего Шарафа Рашидовича, ему тотчас доложи­ли, что Коста пристрелил Азларханова. Придя в себя, еще не владея ситуацией, он понял, что случилось что-то невероятное, возник какой-то тупик, и Джиоев вынужден был стрелять. Он хорошо знал Коста, тот не станет спасать собственную шкуру любой ценой, он один из немногих знал об его истинном отношении к прокурору. Коста понимал странную взаимную симпатию бывшего областного прокурора и крупного дельца теневой экономики, им обоим, каждому в своей сфере, не дали легально реализовать свой талант, свои возможности. Коста, как и самого Шубарина, было сложно провести, он знал их давно, имел возможность понаблюдать за обоими. Значит, действительно произошло роковое стечение обстоятельств. Как потом расскажет Сенатор, так оно и было, отпусти прокуpop Коста, тот ушел бы, пристрелив на входе полковника Джураева, а во дворе его страховали на белых «Жигулях».

Полгода спустя после гибели прокурора Шубарин вызвал в Лас-Вегас братьев Григорянов, скульпторов, тех самых, что поставили памятник убитой Ларисе Павловне, жене Азларханова, Ашот, которому был отдан приказ доставить родствен­ников в штаб-квартиру, сразу высчитал, почему их вызывают, и со свойственной телохранителю прямотой, спросил:

– Вы решили заказать памятник этому предателю?

Хозяин спокойно выслушал злобную реплику и сказал:

– Ты меня правильно понял, я действительно хочу зака­зать ему памятник, мне не по душе, чтобы могила такого чело­века осталась безымянной и заросла сорняком. Государство забыло его при жизни, на что же рассчитывать ему после смерти? Мы с ним, как ни странно это звучит, были едино­мышленниками, и я высоко ценил в нем человеческие качест­ва, они-то, к сожалению, и привели его к гибели. Будь он под­лец, прожил бы долго и богато. Разве это не стоит восхищения, уважения? – Видя, что сказанное что-то пробило в тяжелом сознании Ашота, он закончил: – А теперь езжай и не говори больше глупостей, могу и обидеться, я ни от кого не скрывал, что с любовью относился к нему.

Вспомнилась ему и первая годовщина смерти прокурора, они в тот день с Файзиевым, его первым замом в Лас-Вегасе, оказались в Ташкенте, передали в Госплан заявки на будущий год. В конце года они всегда охотились за чьими-то невыбран­ными фондами. Тактика, тоже некогда высчитанная Шубариным, ему хоть за неделю до нового года выдели что-нибудь, уж он-то свое вырвет в любом случае. В общем, дел у них в тот день хватало. Как только они вышли из Госплана, Артур Алек­сандрович попросил на минутку заехать на Алайский рынок, к цветочным рядам. Вернулся он в машину скоро, с огромным букетом белых роз, купил он их вместе с ведром.