Чтение онлайн

— Я ведь вижу, что происходит на самом деле. Это трудовое рвение, инициативность… Даже новаторство. Но суть-то не поменялась, а, Волконский? Нутро, как говорят в народе, осталось тем же. Я уверен, что это все — следствие амбиций, а не проснувшейся совести. Вы хотите большего. Я могу это устроить. Будете делать все то же самое, что делали всегда, но под правильным руководством.

Хорошо работает, грамотно. И по страху прошелся, и на жадность надавил, и кнутом щелкнул, и пряником поманил. Старый Дима бы уже поплыл как снеговик в тридцатиградусную жару.

Новый вестись на это не собирался.

— Я ценю вашу откровенность, — сказал я, глядя Милорадовичу в глаза. — Но мой ответ остается прежним. Нет.

Это его, кажется, взбесило. На какую-то долю секунды образ делового мужика дал трещину, и через нее я увидел настоящего князя — холодного властного аристократа, не привыкшего к отказам. Его глаза сузились, а пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак.

— Вы, кажется, не в полной мере осознаете хрупкость вашего положения, — сухо, но угрожающе произнес он. — Один неверный шаг, одно неосторожное слово, и все ваши благие начинания, вся эта возня в лаборатории обратятся в прах. А документы, о которых я говорил, имеют свойство всплывать в самый неподходящий момент. Например, на столе у прокурора. Понимаете? У вас есть некий, признаю, талант. Но у вас нет защиты. Я предлагаю вам эту защиту. Откажетесь — останетесь один на один с теми, кому вы уже успели наступить на хвост. И они не будут столь любезны, как я. Они не будут предлагать водку и жаркое.

Ага, на жадность надавить не вышло. Я его, кажется, даже убедил в своей принципиальности, так что этот рычажок он не просто оставил в покое — он его вывернул в противоположную сторону. Угрожал не только мне самому, но и моим начинаниям. Моей команде, в каком-то смысле. Всем весом навалился на трусость, и за себя, и за дело.

И даже не упоминал тот факт, что я всего чуть больше месяца назад спас его из пожара. Не упоминал и я. Этот вопрос мы закрыли в первый же день моего пребывания тут.

Только самого главного не сказал — в числе тех, кому я «наступил на хвост», будет и он. Да и не надо было. Даже кретин типа Волконского понял бы без слов.

Я мог бы согласиться для вида. Внедриться, собрать информацию, а там решить, что делать. Но жизненный опыт подсказывал, что это было бесполезно. Раз даже Милорадович протух — к кому идти с этой информацией? Кому жаловаться? В «Спортлото»?

Да и ощущение, что здесь что-то не так, никуда не делось, а напротив, только стало более явным.

— Я подумал, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Нет.

Князь ничего не сказал. Только смотрел на меня, тяжело, выжидающе, как на чайник, который все отказывался кипеть.

А потом он улыбнулся. Не кривой усмешкой своего персонажа-приказчика, а собственной, едва заметной, но полной искреннего, неподдельного одобрения.

— Отлично, — сказал он уже почти своим голосом. Сдержанным, но все же явно доброжелательным.

Понятно. Милорадович, старый ты паскудник, проверять меня вздумал? Хорош, ничего не могу сказать.

Для всех вокруг за столом по-прежнему сидел сутулый приказчик в потертом костюме. Но для меня это был уже другой человек. Князь Владислав Петрович Милорадович — аристократ, человек государства и, как я теперь понимал, невероятно опасный, умелый актер.

— Приношу извинения за маскарад, — сказал он. — Теперь перейдем к настоящему делу. Вот уже чуть больше месяца вы все больше и больше напоминаете мне своего отца, — продолжал князь, и теперь его голос звучал привычно. Он больше не угрожал, а в его словах звучало нечто похожее на одобрение.

Я молчал, давая себе время переварить произошедшее. Вся эта игра на нервах, давление, прямые угрозы увольнением и чем похуже — все это было частью сложного теста, который я успешно сдал.

Вот теперь все встало на свои места. Милорадович и правда удивил меня, оказавшись мастером маскировки и интриги, буквально проживавшим свою роль. Каждое движение тела, взгляд, каждое слово — все было частью спектакля, разыгранного для одного зрителя.

Мой взгляд скользнул по рукам князя. Никаких фамильных перстней или аристократической утонченности. Руки обычного человека. Он продолжал свою игру безупречно, что заставляло ценить его еще больше, и как противника, и как союзника.

— За упокой души честного человека, — сказал он, поднимая стопку и глядя мне прямо в глаза.

— За отца, — мой голос прозвучал глухо, но твердо.

Мы выпили, не чокаясь. Я наконец-то взялся за свое жаркое, которое все еще было горячим, спрятанное в глиняном горшочке. Теперь, когда напряжение отпустило, захотелось есть. И жаркое, справедливости ради, тоже было отличное — что мясо, что картошка таяли во рту, соли было ровно столько, сколько надо, отличный ужин.

А пока я насыщал тело, князь, похоже, собирался подкормить мою душу.

— Ваш отец, Сергей Григорьевич, был лучшим из нас, — Милорадович откинулся на спинку стула, внимательно наблюдая за мной. Я заметил, как его взгляд скользнул по залу, машинально оценивая обстановку, отмечая, кто где сидит, кто с кем говорит. Отмечал и я, пользуясь воспоминаниями Волконского о местной публике.

Вот за столом у сцены купец первой гильдии Волошин, пьяный в дым, пытается обнять девицу из оркестра. Дальше — начальник городской полиции с двумя подчиненными делают вид, что просто ужинают, но глаза бегают по сторонам. Я это делал осознанно, а Милорадович — будто по привычке. Привычке разведчика или контрразведчика.

— Честный, принципиальный, дотошный до мелочей служака, — продолжил князь. — Он видел систему насквозь, со всеми ее изъянами и гнилью. Его честность и неподкупность были опаснее любого боевого заклинания для тех, кто привык жить воровством. И именно поэтому он мертв.

Он сделал паузу, давая мне осознать вес сказанного. В памяти тут же всплыл образ отца Волконского — не из чужих воспоминаний, но с того портрета в старом платяном шкафу. Усталый человек с честными глазами. Человек, который пытался плыть против течения.

— А вы, Дмитрий Сергеевич, лезете ровно в то же пекло, — продолжил князь. — Ваша работа по системам отопления выполняется блестяще. Структурированно, глубоко, эффективно. Я читал ваши отчеты. Это уровень столичных аналитиков, а не провинциального советника. Но вы заходите слишком далеко, хотите лечить болезнь, а не симптомы. И это заметил не только я. Это заметили те, кому невыгодно, чтобы система работала, кому лечение этой «болезни» помешает. Те, кто наживается на ней.

— Те, кто убил моего отца?