Чтение онлайн

Процедура получения рыцарского звания, долгожданная для многих, обставлялась самыми разными обычаями и процедурами. Через некоторые из них предстояло пройти подъесаулу, на старости лет удостоившемуся чести получить желанное для большинства благородных мужчин звание из рук княжны.

Конечно, в рыцари часто посвящали на поле боя, под впечатлением от произошедшего, вручая звание, как награду доблести. В таком случае достаточно было хлопнуть по плечу клинком в присутствии свидетелей и произнести слова посвящения. Но это происходило куда реже, чем хотелось бы молодым соискателям славы. Излишняя ретивость оруженосца в бою обычно оборачивалась смертью последнего, потому как рыцарь на то и рыцарь, что он и опытней, и физически сильней. Да и не след лезть желторотому поперед опытного бойца. Таким образом, большинство получало долгожданную награду уже в мирное время, пройдя весь путь обучения. Был и еще один важный фактор – финансовый. Самое главное препятствие для большинства претендентов на золотые шпоры состояло в том, что в рыцари было тяжело попасть без должного финансового обеспечения. Главное достояние и мерило достатка для рыцаря – конь. Причем это должен быть не обычный коняжка или ломовой битюг, а специально обученный, с младых лет холеный дестриер. Каждый экземпляр на счету – такой скакун в бою сам следит, чтобы под брюхо не подпустить врага, он мощнее и выше обычных лошадей, он обучен кусаться и топтать врагов, прибегать на свист, в бою управляется только коленями ездока. Дестриеров разводили в специальных конюшнях, обучали несколько лет и приучали к хозяину всю оставшуюся жизнь. И стоил такой конь часто больше, чем стадо коров. Таким образом, перед тем как посвящать в рыцари, считалось хорошим тоном, чтобы не выставить в плохом свете того, кому собираешься сделать добро, осведомляться заранее о достатке претендента.

Чтобы рыцарю не пришлось разъезжать по свету на крестьянском мерине, на смех каждому встречному, или и того хуже – ходить пешком, да еще в дерюге вместо кольчуги!

У Горового такая лошадь была, это уже знали в обители. Орлик был дорогим и хорошо обученным жеребцом лет пяти от роду. По стати и той злобе, которую он изливал на всех, кого не считал хозяином или другом, легко определялась его принадлежность к элитной породе.

С доспехами тоже было все в порядке.

В Европе кольчуга оставалась большой редкостью. В основном в качестве доспехов использовали бронзовые и стальные кирасы на манер римских, называемых тораксами. Такая же броня, но кожаная, используемая воинами победней, называлась лорикой. Искусство плетения кольчуги было почти полностью утрачено в темные века в германских странах, но сохранилось в скандинавских и на Руси, называемой чаще на скандинавский манер Гардарикой. Кольчуга была легче тяжелого цельного доспеха, проветривалась, гнулась и легко подгонялась под нового владельца или – под новые габариты хозяина. Кираса же делалась под определенные антропометрические данные, что с течением времени приводило к определенным неудобствам.

Проблема при изготовлении кольчуги была в том, что каждое кольцо выковывалось кузнецом вручную, а это занимало уйму времени. Немного проще было создать броню, у которой вместо колец в качестве наборных элементов использовались пластины или чешуйки, но такой доспех, опять же, весил значительно больше кольчуги и был более уязвим.

Цена брони, будь то кольчуга, пластинчатый доспех или кираса, была непомерно высокой для рядового обывателя. Таким образом, на трофейные кольчуги русичей большинство местных рыцарей поглядывало с завистью. У Горового же броня была практически полной. Для комплекта не хватало только шлема, которые делались всегда под заказчика, и нескольких копий для конного боя.

Не было ничего, что бы помешало претенденту, выбранному бывшей императрицей, а ныне княжной, начать процедуру подготовки к посвящению. Для начала – недельный, а то и месячный пост. Но в нынешней ситуации церковное окружение Адельгейды разрешило пренебречь этим пунктом. Затем – ночное бдение, молитвы, исповедь и благословение. Пока Горовой проходил эту часть своей подготовки, во дворе послушники из монастырской братии вытянули большую бадью для стирки и наполнили ее горячей водой.

К восходу солнца ко входу в часовню, где нес ночное бдение казак, собрались практически все свободные от службы гвардейцы и рыцари, состоявшие в свитах приехавших епископов. Каждая группка сдержано гомонила, обсуждая претендента, его достоинства, заслуги, происхождение. Перемыв косточки «полоцкому выскочке», удостоившемуся чести получить звание из рук пускай и бывшей, но все-таки императрицы, острословы перескакивали на одежды и поведение благородного сословия, слухи и сплетни, которыми всегда полны дворы церковных и мирских владык.

Особняком держалась группа священнослужителей во главе с кардиналом в ярко-красной мантии, окруживших кресло, в котором княжна и бывшая супруга германского государя ожидала начала церемонии.

Через час после рассвета ворота часовни открылись, и из них появился осунувшийся от недосыпания и волнения Горовой. Он был одет в длинный коричневый плащ с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо. Появление русича было встречено громкими возгласами наиболее молодой части рыцарства и рядовых гвардейцев. Около десятка самых именитых из присутствующих воинов подошли и стали у бадьи, к которой монахи подвели уставшего Тимофея Михайловича. Под взглядами собравшихся его заставили залезть в остывшую уже воду, и под все те же возгласы рыцарства тщательно, с золой и конскими скребками, отмыли посвящаемого. Мыли казака, не снимая с него верхней одежды. После такой ванны его окружили несколько монахов с холстинами и, прикрыв от окружающих своеобразными занавесками, споро переодели в чистые одежды: простую некрашеную рубаху и шерстяные штаны-бре. После чего претендент под песнопения певчих, выстроившихся у входа в обитель, прошел к поднявшемуся и ожидающему его кардиналу Гвидорно. Шествовал он под аркой из десятков обнаженных мечей, которые держали рыцари, устроившие узкий коридор до расстеленного на земле ковра.

Там с мечом в руках стоял кардинал.

В самом дальнем углу двора собрались челядь и рядовые монахи. Во времена дефицита любых зрелищ весть о том, что в обители будет проходить посвящение в рыцари, произвела настоящий фурор. Любопытные толпились даже в монастырском саду и у ворот, откуда их отгоняли папские гвардейцы. У входа на кухню примостились Улугбек, все еще хромавший Грицько и Захар. Костя, названный будущим оруженосцем новоиспеченного рыцаря, находился недалеко от кардинала с доспехами подъесаула. Захар держал за повод оседланного Орлика, которого решили поставить подальше от толпы из-за буйного характера жеребца, норовившего хватануть зубами любого незнакомца. Трофейный конь признавал только самого подъесаула и Захара, который много времени в походе проводил рядом с казаком и к запаху которого конь уже привык.

Горовой в новых чистых одеждах взошел на ковер и стал перед кардиналом. Все утро помимо молитв и исповеди он посвятил тому, чтобы выучить слова и порядок процедуры посвящения, в премудрости которого его милостиво вводил епископ Коибри Армульдо.

Едва посвящаемый ступил на ковер, умолкли крики воинов, шум простонародья и пение мальчиков церковного хора. В наступившей тишине он, как и учили, поклонился собравшимся священнослужителям, затем – сидевшей княжне, потом – стоявшим особняком рыцарям. После чего к нему подбежал Малышев. С помощью новоиспеченного оруженосца и под присмотром Армульдо Горовой облачился в свои доспехи, подпоясался. После этого ковер покинули все, кроме самого посвящаемого и кардинала Гвидорно.

Казака слегка трясло. Такое случалось и раньше, когда ему вручали первый крест на плацу перед всем полком. Вручал светлейший князь в окружении генералов и незнакомых полковников. Тогда храбрый казак чуть не грохнулся в обморок. В похожем состоянии он был и сейчас. Преодолев начинавшееся заикание, Тимофей медленно опустился на колени, осенив себя крестом на латинский (католический) манер – с этим здесь было строго. Отстаивать обычаи православия Горовой не решился, здраво рассудив, что Богу, в общем-то, все равно, как христианин будет креститься. Под взглядом кардинала он начал выговаривать слова клятвы. Малознакомые слова чужой речи, слетая с языка, причудливым образом трансформировали окружающую Тимофея действительность, вызывая в мозгу бравого казака воспоминания о дне встречи с августейшим членом царской семьи. Лицо кардинала в глазах подъесаула стало расплываться, приобретая черты сиятельного князя. Почувствовав, что начинает «млеть», казак усилием воли постарался сосредоточиться на словах клятвы, четко и громко выговаривая заученные слова.

– Что бормочет-то? – Малышева, после того как его роль была выполнена, оттеснили к остальным «полочанам», и ему было плохо слышно, что говорит Горовой. Он понимал отдельные слова, но смысл предложений в целом не улавливал, несмотря на то что клятву Тимофей произносил на немецком языке.

Улугбек Карлович тихонько ответил:

– Да так… Клянется защищать веру, не щадя жизни. Быть опорой вдов, заступником сирот и спасителем угнетенных…

Костя усмехнулся:

– Ну, прям комсомол, мать его!

На него зашикали стоявшие рядом монахи, а один из стражников даже недвусмысленно положил руку на рукоять меча, и русич понял, что смешки и отпускание реплик во время торжественных мероприятий здесь не приветствуются.

Горовой меж тем закончил с клятвой и склонил голову. Кардинал кивнул. Из-за его спины молодой послушник поднес блюдо, на котором лежали аккуратно разложенные регалии будущего защитника обездоленных: золоченые шпоры, перевязь и меч. Второй послушник поднес чашу со святой водой.

Под вновь зазвучавшие церковные пения Гвидорно медленно прочел слова молитвы, после чего обмакнул пальцы в святую воду и начертал знак креста на рукояти меча, шпорах и перевязи. Древняя латынь звучала торжественно… Малышев, редко посещавший церковь, буквально кожей ощутил, как от незнакомых ритмов фраз, произнесенных этим небольшим священником в красной мантии, у него в груди заворочалось что-то давно забытое, а по спине как будто полилась теплая вода. Как в детстве… Что-то мягкое и нежное защемило в сердце. Захотелось смеяться, как после удачного косячка. Против воли, нарушая торжественность ситуации, он заулыбался, но вскоре заметил, что практически все кругом тоже не могут сдержать умильных улыбок. Будто не на коленопреклоненного воина смотрят, а на двухмесячное дитя.