Чтение онлайн

Он снова растянул губы в неприятной улыбке:

— Разумеется.

— Но какие гарантии, что после того, как у меня в руках окажется дискета, я останусь жива?

— Никаких.

— Не понимаю.

— Что толку мне давать слово, что я вас не убью. Вы же не поверите. Но у меня есть несколько доводов в мою пользу. Во-первых, мне не нужно вас убивать. Количество денег располагает к великодушию. Полной суммы мне не нужно, она слишком велика. Если мы поделим ее поровну, хватит и нам, и нашим далеким потомкам. Во-вторых, я могу помочь вам добраться до банка и скрыться, когда дискета будет у вас в руках. Нам необходимо добраться до безопасного места, где есть компьютер с подключением к Интернету, — разумеется, место должно быть максимально удалено от Италии. Без меня вам будет сделать это намного сложнее, я бы сказал, вы этого просто не сделаете. Я знаю храмовников как себя. Я знаю, как можно уйти от них, а вы — нет. Так что польза от меня очевидна. В-третьих, я не могу открыть счетов, потому что не знаю кода. А вы мне его не скажете, как бы я вас ни пытал, потому что код — это ваша единственная надежда на безопасность. Ну а когда мы доберемся до безопасного места, вы откроете дискету, и мы перераспределим деньги на наши счета, вступит в силу пункт первый.

Мне действительно не нужно так много денег. И вам столько не нужно. Кстати, следующей нашей заботой будет настолько измениться да так спрятаться, чтобы ни один храмовник нас не отыскал. Тут я тоже могу оказаться вам полезен, поскольку, как это странно ни звучит, изменить себя и сохранить это в полной тайне практически невозможно. Всегда найдется болтливый язык, который поможет раскрыть ваш секрет. Не сейчас, а лет через десять. Всю жизнь ходить под прессингом — это страшная участь. Я сам настигал человека, совершившего преступление против Храма еще до моего рождения. Когда он меня увидел, я понял, что он ждал этого момента многие годы. Поверьте, это ужасно.

— Послушайте, вы уже запугали меня до корней волос, чего вы добиваетесь? Хотите половины суммы? Склоняете меня пойти против Храма?

— Именно. Что вы теряете? Разве есть у храмовников хотя бы одна причина оставить в живых свидетеля своего существования?

— Да. Моя добрая воля.

— Я помню мужчину, который принес наблюдателю выкраденный (не им, кстати) средневековый документ. Какую-то ерунду, книгу с хроникой событий пятнадцатого столетия. По большей части выдуманной хроникой, к слову сказать. Через три дня мужчину нашли задушенным. Он принес книгу по доброй воле, и какова была благодарность Храма?

— Но может быть, у них были свои причины…

Свиридов, то есть Умберто хмыкнул:

— Конечно, были. Поймите, они живут по другим принципам. Они хранители, а потому главная цель их жизни — сохранить тайну. Это их религия. И в ней нет места ни милосердию, ни справедливости — они все зомбированы этой своей идеей сохранности тайн. У них же это передается из поколения в поколение. Они так воспитаны. Их и людьми-то назвать сложно, настолько все человеческое в них атрофировано. Думаете, они примут вас в свои ряды и вы сможете продолжить роман с вашим дорогим Ильей. Ничего подобного. Они никого не принимают в свои ряды.

— Но Исаак мне рассказывал о расколе, о том, что принимали в Храм за деньги.

— Принимали в послушники. Делали вид, что посвящают в тайны, выманивали деньги и убивали. То была преступная ветвь Храма. Теперь и такой нет. Теперь возрождается старая школа — маниакальное служение делу. Все. И делу служат только свои. Чужих — не допускают. Все как в Средние века.

— А вы? Почему вы не впитали с молоком матери устои Храма?

— Я… — Умберто поморщился. — …наверное, потому что я — полукровка. Моя мать — потомственная храмовница из касты воинов. Отец был принят в число послушников. Он был просто любопытным богачом, которому наскучили светские забавы, и его потянуло на приключения. Я был обречен с рождения. Отцу это не особенно нравилось, отсюда и неоконченное оксфордское образование. Но потом я хлебнул. Меня насильно забрали с третьего курса университета, поместили в школу воинов. Мне пришлось жить так, как предписывали правила Храма. Особенно после того, как отца нашли в его спальне… в общем, сейчас не стоит.

— Я не понимаю, зачем вам все это. Вы наверняка унаследовали от отца его богатство. Деньги вам не нужны.

— Мать не вела дела. Семья уже много лет как разорена. Меня содержал Храм. К тому же я больше не хочу продолжать то, чем занимался. У меня появился шанс спастись. Зачем им пренебрегать. И если вы не против, я бы хотел продолжить путешествие. У нас мало времени.

— Последний вопрос: откуда вам так хорошо известен русский язык?

— Вы плохо слушаете, меня загнали в школу воинов, — он закатил глаза и нажал на педаль газа.

Минут двадцать мы ехали молча. Не знаю, о чем думал Умберто, но, судя по выражению его лица, вряд ли его посещали грезы о пляжах Канарских островов. Я же судорожно пыталась принять решение. Несмотря на то что все говорило о бессмысленности моих попыток взять ситуацию под свой контроль. Трудно, знаете ли, представить себе заложника, размышляющего о том, как посадить в тюрьму бандита, ведущего его к стенке. Мое собственное положение мало чем отличалось от положения того заложника. Да, дискета все еще находится под моим контролем. В том смысле, что она лежит в сейфе банка, название которого знаю только я. Но вот, пожалуй, и все мои преимущества перед моими врагами.

Теперь о менее приятном: рядом со мной сидит Умберто — палач Храма, который, если ему чего не понравится, задушит меня и глазом не моргнет. По пятам за нами следуют ребята в коричневых пиджаках, последние действия которых склоняют к мысли, что единственным их желанием является отправить меня на тот свет любым возможным способом. Если я оставлю дискету и попытаюсь скрыться, меня прикончит Умберто. Если я возьму дискету из банка и переведу деньги на наши личные счета, Умберто меня тоже прикончит. И даже не из-за денег, а потому что ему совершенно не нужен лишний свидетель. Подобная логика мне была понятна. Если он собирается расправиться с пластическими хирургами, когда те сделают ему операцию по изменению внешности, зачем ему я — живое доказательство его волшебных перемен. Если рассмотреть вариант, что я каким-то чудом смогу отдать дискету храмовникам… Если я поверю Илье, который предложил мне единственный вариант спасения, а не Умберто… Господи, как же у меня разболелась голова!

Я повернулась к своему сосредоточенному спутнику:

— Скажите, а каким образом вы вообще ввязались в это дело?

Он вздрогнул, видимо, я действительно выдернула его из пучины размышлений:

— Обычным образом. Мне приказали им заняться.

— А поподробнее.

— Несмотря на то что вы меня уже порядком утомили своими вопросами, я понимаю, как некоторые мои ответы могут быть важны в принятии вами решения, на котором я весьма настаиваю. А потому я удовлетворю ваше любопытство…

Пока он все это говорил, я подумала, что с того времени, как Свиридов стал Умберто, его мыслеизлияния стали чересчур витиеваты.

— …все дело в былом расколе Храма и чистке рядов. Начну с последнего: если в Храме устраивают чистку рядов с целью оставить лишь потомственных храмовников, исключив абсолютно всех послушников, прибывших со стороны, Храм чистят без всякого суда и следствия. Не важно, какими заслугами тот или иной послушник отличился в деле сохранения Тайн, важно лишь, есть ли у него многотомная биография или нет. Храмовники — последователи простых решений. Сказали лишних убрать — да будь там хоть президенты, — уберут, и все.

— То есть убьют?

Умберто хмыкнул, что означало, по всей видимости, «совершенно верно».

— Так получилось, что решение чистить ряды стало достоянием широких масс храмовников и послушников. Ну, и последним ничего не оставалось, как попытаться сохранить себе жизнь. Я думаю, что знакомая нам дискета была чьей-то страховкой. Вполне допускаю мысль, что некий послушник из числа программистов, работавших на Храм, подсуетился и сотворил себе прекрасную страховку. Он скачал счета Храма в банках всего мира на дискету и спрятал ее в тайник. Также он заложил программу в компьютерную систему, которую можно запустить и которая приведет в действие сложный финансовый механизм, связанный с этими счетами, а также блокирует чужие вмешательства.