Чтение онлайн

Кардинал, устав, как я полагаю, от постоянного страха, какой поддерживал в нем в Париже аббат Фуке 305, желавший сделаться ему необходимым, и к тому же еще упрямо веря, что способен командовать армией (он раз десять за свою жизнь толковал мне об этом, развивая вздорную мысль о различии между понятиями «командовать армией» и «армией руководить»), так вот, Кардинал в эту пору внезапно покинул Париж 306и направился в Шампань, чтобы отбить у врагов захваченные ими Ретель и Шато-Порсьен, где виконт де Тюренн предполагал стать на зимние квартиры. Эрцгерцог, после упорной осады овладевший Музоном, придал виконту значительное войско, которое в соединении с отрядами, набранными из [309]войск, оставшихся верными принцам, образовали превосходную боевую армию. Кардинал выставил против нее армию не менее сильную, ибо к той, которой маршал Дю Плесси уже командовал в Шампани, он присоединил войска, приведенные королем из Гиени, и еще те, что Виллекье и Окенкур сохранили и даже умножили за лето. Я расскажу вам о ратных подвигах армий, но сначала опишу то, что происходило на поле брани в Парламенте немного времени спустя после отъезда Кардинала.

На совете у принцессы Пфальцской мы решили не давать Кардиналу передышки и напасть на него на другой же день после открытия Парламента. Первый президент, в глубине души весьма доброжелательствовавший принцу де Конде, объявил его сторонникам, что готов усердно служить ему во всем, чего можно добиться законным порядком, но, если они изберут путь заговора, он никогда не примет в нем участия. То же самое он объявил и президенту Виолю; Кардинал, — присовокупил он, — убедившись, что Парламент не может отказать, наконец, в правосудии двум принцам крови, которые его требуют и которым до сих пор не предъявлено никакого обвинения, без сомнения, уступит, если только ему не дадут повода вообразить, будто сторонники Принца затевают что-то вместе с фрондерами; но при малейшем подозрении, что с Фрондой поддерживаются тайные сношения, Кардинал скорее пойдет на любую крайность, нежели помыслит их освободить. Вот что Королева, Кардинал и их подручные твердили каждую минуту, вот что Первый президент и маршал де Грамон принимали за чистую монету и вот из-за чего принц де Конде мог бы до самой смерти Мазарини оставаться в оковах, если бы не здравый смысл и твердость духа принцессы Пфальцской. Надо ли вам говорить, что по этой причине еще более, нежели по всем тем причинам, о которых я говорил вам ранее, совершенно необходимо было скрыть нашу игру, ибо для нас имела особую важность, по крайней мере при поднятии занавеса, поддержка Первого президента. Надо признаться, что никогда еще комедия не была разыграна с таким блеском. Месьё убедил маршала де Грамона, что желает, чтобы принцы получили свободу, но только дарованную двором, ибо только двор может даровать ее им, не развязав междоусобицы, и еще потому, что Месьё стало известно: фрондеры в глубине души вовсе не стремятся освободить принцев. Друзья принца де Конде уверили Первого президента, что, поскольку мы хотим их обмануть и с их помощью под предлогом служения Принцу свергнуть Мазарини, они хотят, под предлогом свержения Мазарини, с нашей помощью освободить принца де Конде. Я старался вести себя так, чтобы по наружности оправдать все эти речи и подозрения. Дипломатия наша произвела именно то действие, на какое мы рассчитывали. Она воспламенила в Первом президенте и во всех его собратьях, питавших неприязнь к Фронде, желание служить принцу де Конде; она удержала Кардинала от решений для нас опасных, ибо дала ему повод надеяться, что каждая из двух партий будет уничтожена руками другой, и она так хорошо скрыла наши действия, что двор не обращал ни малейшего внимания на остережения, [310]которые стекались к нему со всех сторон. Придворная партия полагала, что ей известна вся подоплека игры. Первый президент, не удержавшись, делал иногда в Парламенте многозначительные намеки, полагая, что мы их не поймем, меж тем как смысл их был изъяснен нам еще накануне принцессой Пфальцской. Мы посмеивались над маршалом де Грамоном, который верил сам и уверял всех, что фрондеры скоро останутся в дураках. В связи с этим во множестве разыгрывались презабавные фарсы, без преувеличения, достойные пера Мольера. Возвратимся, однако, к Парламенту.

Наступил день Святого Мартина 3071650 года; Первый президент и генеральный адвокат Талон увещевали Парламент сохранять спокойствие, дабы не играть на руку врагам государства. Советник Большой палаты Деланд-Пайен объявил, что накануне вечером в девять часов ему вручено было ходатайство принцессы де Конде. Бумагу огласили — в ней содержалось прошение о том, чтобы принцы привезены были в Лувр и оставались под охраной одного из свитских офицеров; чтобы послали за генеральным прокурором 308, дабы он предъявил им, если может, обвинение; в случае же если такового нет, принял меры к незамедлительному их освобождению. Забавно, что подать это прошение решено было двумя днями ранее Круасси, Виолем и мною у принцессы Пфальцской, а назавтра его тайком составили у Первого президента, который сказал Круасси и Виолю: «Вот что значит служить Его Высочеству принцу де Конде, соблюдая законы, как надлежит людям благомыслящим, а не бунтовщикам». На прошении Принцессы, согласно с парламентской процедурой, надписали: « К рассмотрению», передали его магистратам от короны и для обсуждения назначили день — среду на будущей неделе, то есть 7 декабря.

В этот день генеральный адвокат Талон, приглашенный объявить свое мнение о ходатайстве принцессы де Конде, доложил ассамблее палат, что накануне Королева, призвав к себе магистратов от короны, повелела им передать Парламенту, чтобы он ни под каким видом не занимался рассмотрением ходатайства Принцессы, ибо все, связанное с арестованием принцев, подлежит ведению одного лишь Короля. От имени генерального прокурора Талон предложил Парламенту послать Королеве депутацию, дабы передать ей ходатайство Принцессы и почтительнейше просить Ее Величество к нему снизойти.

Не успел Талон окончить свою речь, как старейшина Большой палаты Креспен огласил другое прошение — от мадемуазель де Лонгвиль, которым она ходатайствовала об освобождении отца своего и о том, чтобы ей позволено было остаться в Париже, дабы о сем хлопотать.

Едва закончилось чтение этой бумаги, как служители доложили, что у дверей дожидается капитан гвардии Принца, Де Рош, который просит Парламент оказать ему честь принять его, дабы он мог вручить ему письмо от трех принцев. Де Рошу дана была аудиенция. Он объявил, что письмо передал ему кавалерист из конвоя, сопровождавшего принца де Конде в Гавр. Оно было оглашено — принцы требовали в нем, чтобы их судили либо вернули им свободу 309. [311]

В пятницу, 9 декабря, когда ассамблея палат собралась для прений, церемониймейстер двора Сенто доставил в Парламент именной указ, которым Король предписывал отложить всякое обсуждение до того, как депутация Парламента, к нему посланная, выслушает его волю. Депутацию отрядили в тот же день после обеда. Королева приняла членов Парламента лежа в постели и объявила им, что очень больна. Хранитель печати прибавил, что Король, который при сем присутствовал, желает, чтобы палаты воздержались обсуждать сообща какие бы то ни было вопросы, пока здоровье Королевы, его матери, не окрепнет, и тогда она сможет уделить более внимания делам, дабы решить их к удовлетворению Парламента.

Десятого числа Парламент постановил отложить обсуждение лишь до 14 декабря; в этот день старейшина Парламента Креспен, не зная, какое решение принять, предложил просить архиепископа Парижского возглавить торжественное шествие палат, дабы молить Бога внушить им одни только благие решения.

Четырнадцатого декабря в Парламент прислан был именной указ, имевший целью не допустить обсуждения. В нем стояло, что Королева, без сомнения, в самом скором времени удовлетворительно решит дело принцев. Указ этот не оказал никакого действия — прения начались. Советник Большой палаты Ле Нен предложил просить герцога Орлеанского пожаловать в заседание, — предложение его было поддержано большинством голосов. Из того, что вам уже известно, вы можете судить, что герцогу рано еще было появляться на сцене. Он ответил депутатам, что ни в коем случае не явится в ассамблею: там слишком шумят и не наблюдают более никакого порядка; притязания Парламента приводят его в совершенное недоумение; палатам не подобает заниматься рассмотрением подобного рода дел; выход у них один — переслать прошения Королеве. Благоволите заметить, что ответ этот, который обдуман был еще во время первых наших совещаний у принцессы Пфальцской, благодаря хитроумию Месьё, приписан был внушению двора, ибо Месьё дал ответ присланным к нему советникам Дужа и Менардо только после того, как уведомил об их посольстве Королеву, а ей так ловко представил выгоды отсутствия своего в Парламенте, что вынудил двор просить его туда не являться. Его ответ депутатам окончательно утвердил двор во мнении, что маршал де Грамон в самом деле проник в истинные намерения Месьё, а Первый президент еще укрепился в мысли, что фрондеров на этот раз обведут вокруг пальца; однако, поскольку самого Первого президента обвести вокруг пальца в той же мере, что маршала де Грамона, Кардиналу не удалось, тот был отнюдь не прочь, чтобы Парламент пришпорил первого министра; хотя время от времени он делал вид, будто пытается обуздать слишком рьяных, нетрудно было понять иногда по собственному его поведению и всегда по тому, как держали себя его приверженцы в корпорации, что он хочет освобождения принцев, хотя и не хочет добиваться его ценой гражданской войны. [312]

Пятнадцатого декабря прения продолжались.

Семнадцатого декабря они продолжались также, с той, однако, разницей, что Деланд-Пайен, докладчик по ходатайству принцев, спрошенный Первым президентом, не намерен ли он прибавить что-нибудь к мнению, изложенному им 14 и повторенному 15 декабря, прибавил, что, ежели Парламент сочтет возможным присовокупить к устным и письменным своим представлениям об освобождении принцев еще и жалобу по всей форме против образа действий кардинала Мазарини, он ее поддержит своим голосом. Бруссель высказался против Кардинала еще более резко. Я так и не дознался, по какой причине Первый президент, отчасти даже против правил процедуры, заставил докладчика таким способом во второй раз повторить свое мнение, знаю только, что в Пале-Рояле на него за это разгневались, тем более что при этом повторении названо было имя Кардинала.

Восемнадцатого декабря пришло известие о том, что маршал Дю Плесси выиграл большую битву 310у виконта де Тюренна; последний, явившись на помощь Ретелю, обнаружил, что Липонти, командовавший в нем испанским гарнизоном, уже сдал город маршалу Дю Плесси; г-н де Тюренн, решившись отступить, вынужден был дать бой в долине Сомпюи, и, хотя он творил чудеса, ему едва удалось спастись с четырьмя его соратниками; он потерял более двух тысяч убитыми, среди которых одного из братьев курфюрста Пфальцского, и шестерых полковников, и четыре тысячи пленными, среди которых были дон Эстебан де Гамарра, второе по нему лицо в армии, Бутвиль, нынешний герцог Люксембургский, граф де Боссю, граф де Кентен, Окур, Серизи, шевалье де Жарзе и все полковники. Говорили также, что были захвачены двадцать знамен и восемьдесят четыре штандарта. Вы, конечно, догадываетесь, в какое смятение это повергло сторонников принцев, и все же вы не можете себе его вообразить. Всю ночь напролет в моем доме слышались одни только стенания и горестные вопли; Месьё был сражен.

Девятнадцатого декабря я отправился во Дворец Правосудия, где должны были собраться палаты; на улицах народ предстал предо мной в унынии, горести и страхе. В эту минуту я понял еще явственнее, чем прежде, что Первый президент желает добра принцам: когда главный церемониймейстер двора де Род явился в Парламент от имени Короля приказать членам Парламента быть назавтра в соборе Богоматери на благодарственном молебствии по случаю победы, Первый президент самым естественным и незаметным образом воспользовался этим обстоятельством, чтобы в прениях участвовало как можно меньше ораторов, ибо он понял, что ораторы будут говорить без всякого пыла. В самом деле, речи держали всего пятнадцать или шестнадцать советников, так как Первый президент искусно нашел способ протянуть время. Большинство ораторов высказались в пользу представлений об освобождении принцев, но говорили они кратко, робко, без всякой горячности и не задевая Мазарини; назвал его один только Менардо-Шампре, да и то, чтобы воздать ему [313]хвалу: он приписал ему всю честь победы при Ретеле, заметив, что это Кардинал заставил маршала Дю Плесси дать сражение (тут он сказал правду), и с неописанной наглостью объявил, будто лучшее, что может сделать корпорация, — это просить Королеву отдать принцев под охрану этому доброму и мудрому министру, дабы он позаботился о них, как до сих пор заботился о государстве. Удивило и поразило меня то, что человек этот не только не был освистан ассамблеей палат, но даже, когда он проходил по залу, где собралась неисчислимая толпа, против него не раздалось ни одного голоса.

Обстоятельство это, воочию убедившее меня в том, сколь глубоко уныние народа, а также то, что я наблюдал во второй половине дня в поведении членов старой и новой Фронды (новая была партией принцев), побудило меня решиться на другой же день выступить открыто, чтобы подбодрить упавших духом. Вы понимаете, что одна лишь крайность могла подвигнуть меня на этот шаг, ибо вам известно, сколь важно мне было утаить свои замыслы. Желая несколько смягчить действие моего поступка, я решил, произнеся речь, общее направление которой было бы в пользу принцев, оставить себе лазейку, чтобы Мазарини и Первый президент вообразили, будто я оставляю ее недаром, ибо сам намерен уклониться от участия в освобождении узников. Я знал Первого президента за человека негибкого — люди такого склада с жадностью ловят любой наружный знак, который подкрепляет первое их впечатление. Я знал Кардинала за человека, который не может не подозревать подкопа всюду, где только можно его подвести: людям подобного нрава почти не стоит труда внушить, что ты хочешь предать тех, кому берешься услужить. Потому-то я и положил на другой день объявить себя решительным противником беспорядков в государстве, отправляясь от рассуждения о том, что, мол, Господь, благословив армию Короля и изгнав врагов из наших пределов, даровал нам возможность озаботиться мыслью о внутренних, самых опасных наших недугах; здесь я намерен был прибавить, что ныне, когда сетования мои не могут сыграть на руку испанцам, повергнутым в прах последним сражением, я почитаю обязанностью своей поднять голос против утеснения народа; меж тем одна из главных опор государственных, более того, опора самая надежная и верная — есть сбережение членов королевской фамилии; вот почему я глубоко скорблю, видя, что Их Высочества содержатся в Гавре, местности со столь тлетворным климатом 311; я полагаю должным сделать почтительнейшие представления Его Величеству, прося его вызволить их оттуда и перевести в такое место, где, по крайней мере, ничто не будет угрожать их здоровью. Я расчел, что мне не следует упоминать имени Мазарини, чтобы он сам и Первый президент вообразили, будто я щажу его в тайной надежде легче с ним сговориться, при этом озлобив против него и натравив на него партию принцев этим своим уклончивым заявлением, которое, поскольку в нем нет и речи об освобождении принцев, впоследствии ни к чему меня не обяжет. Я поделился своим замыслом, который пришел мне в голову только за обедом у [314]г-жи де Ледигьер, с Месьё, с принцессой Пфальцской, с герцогиней де Шеврёз, Виолем, Арно, Круасси, президентом де Бельевром и Комартеном. Одобрил его один только Комартен, остальные твердили, что надо дать время Парламенту воспрянуть духом, хотя сам он никогда не воспрянул бы. Наконец упорство мое одержало верх, однако я видел по всему: в случае неуспеха иные от меня отрекутся и все до одного осудят. Но шаг этот был столь необходим, что я положил рискнуть.