Чтение онлайн

На другой день, это было 20 декабря, я так и сделал — я произнес задуманную речь 312. Люди приободрились, решив, что не все еще потеряно, и, должно быть, мне известны обстоятельства, не известные другим. Первый президент, как я и рассчитывал, не замедлил попасться на мою удочку и в конце заседания сказал президенту Ле Коньё, что речь моя построена весьма искусно, однако в ней видна вражда моя к принцам. Единственный, кто не попался в ловушку, был президент де Мем. Он понял, что я помирился с принцем де Конде, и это огорчило его так сильно, что некоторые полагали, будто печаль эта и свела его вскоре в могилу. В этот день в прениях участвовали немногие, ибо должно было идти на молебствие; но общее расположение духа и выражение лиц заметно переменились. Толпа в зале, осведомленная теми, кто находился в ложах, воротилась в прежнее настроение: при выходе нас по обыкновению встретили восторженными кликами; в этот вечер три сотни карет перебывали у моего дома, где накануне я не видел ни одной.

Двадцать второго декабря прения продолжались, и становилось все более заметно, что Парламент отнюдь не следует за триумфальной колесницей Мазарини. Неосторожность того, кто во время последней битвы поставил на карту судьбу всего королевства, живописали в заседании, не жалея красок, могущих затмить блеск его победы.

Увенчало наши усилия заседание 30 декабря. В этот день постановлено было сделать почтительнейшие представления Королеве, прося ее даровать свободу принцам и дозволить пребывание в Париже мадемуазель де Лонгвиль. Решено было также отрядить одного президента и двух советников к герцогу Орлеанскому, дабы просить его употребить для той же цели свое влияние. Было бы несправедливостью с моей стороны, если бы я забыл упомянуть здесь о том, кто дал повод к сочинению известной песенки:

Три пункта в этом деле есть 313

До двух часов пополуночи наставлял я герцога де Бофора в доме г-жи де Монбазон, чтобы он изъяснялся более или менее внятно в щекотливых обстоятельствах, когда любую сказанную им нелепицу охотно приписали бы мне; сколь много я преуспел в своих стараниях, вы видите сами из этой песенки, которая и впрямь являет собой дословное переложение прозы стихами. Подивитесь же, прошу вас, могуществу воображения. Старейшина Большого совета, Машо, который был далеко не глуп, шепнул [315]мне, выслушав речь герцога: «Сразу видно, не он ее выдумал». Но самое удивительное, что приверженцы двора усмотрели в ней хитроумие. Когда я спросил герцога де Бофора, почему в своей речи он сослался на речь герцога Орлеанского, который не мог произнести ее, ибо не присутствовал в заседании, он ответил, что хотел привести в замешательство Первого президента. Ответ достоин песенки.

Когда магистраты от короны испросили аудиенции у Королевы, чтобы сделать представления, Королева, сославшись на лечение, предписанное ей врачами, объявила, что примет их не ранее, чем через неделю. Месьё, согласно обдуманному нами плану, дал посланному к нему президенту де Новиону неопределенный ответ. Лечение Королевы затянулось на неделю или даже дней на десять долее, нежели она предполагала или, точнее, нежели она сказала, и представления Парламента сделаны были лишь 20 января 1651 года. Тон их был весьма решительный — Первый президент употребил все силы, чтобы придать им убедительности.

Двадцать первого января он сделал о них отчет или, лучше сказать, намеревался сделать, ибо внезапно прерван был глухим ропотом, поднявшимся на скамьях Апелляционных палат, члены которых желали отложить слушание отчета, в котором речь шла о такой безделице, как освобождение двух принцев крови и покой или потрясение государства, дабы обсудить действия хранителя печати, который в истории с секретарем королевской канцелярии 314посягнул якобы на юрисдикцию Парламента. Обсуждение этого вздора заняло целое утро, и свой отчет Первый президент принужден был изложить только 23 января. Он закончил его сообщением о том, что Королева обещала дать ответ Парламенту в ближайшие дни.

В эту пору нас известили, что Кардинал, который после битвы при Ретеле возвратился в Париж потому лишь, что не сомневался: победа повергла в прах всех его врагов, так вот Кардинал, уверившись в тщетности этих надежд, задумал вывезти Короля из Парижа; мы узнали даже, что Белуа, хотя и состоявший на службе у Месьё, но бывший приверженцем Мазарини, ему это советовал, уверяя, будто Месьё, в глубине души не желающий гражданской войны, без сомнения последует за двором. Г-жа Дю Фретуа сказала Фремону, от которого не таилась, ибо он ссужал ее деньгами, что муж ее, который служил при герцогине Орлеанской, но был в сговоре с Белуа, держится, и не без причины, такого же мнения. Мы не считали ее хорошо осведомленной. Однако на Месьё никогда нельзя было до конца положиться, но Парламент столь определенно потребовал освобождения принцев и сам Первый президент объявил об этом столь откровенно, что, по нашему мнению, уже не приходилось страшиться, как бы г-н Моле и вся корпорация не вздумали отречься от своих слов; потому мы решили, что герцогу Орлеанскому теперь уже не опасно открыть свои карты — во всяком случае, опасность эта теперь столь незначительна, что она не может перевесить необходимость для нас окончательно связать самого Месьё. Если Король покинет Париж, после того как Месьё гласно [316]порвет с Кардиналом, мы можем быть совершенно уверены, что Месьё за ним не последует, но мы не можем поручиться за Его Королевское Высочество, если двор примет решение уехать в ту пору, пока Месьё действует еще с оглядкой. Мы воспользовались нелепым поведением Парламента в связи с делом секретаря королевской канцелярии, о котором я только что рассказал, чтобы внушить Месьё опасения, как бы двор не извлек из этого случая урок и не вздумал изыскивать другие поводы отвлечь внимание Парламента (а они у двора всегда под рукой), заставляя терять драгоценное время, когда и одного мгновения довольно, чтобы самые мудрые решения оказались бесплодными. Мы употребили два или три дня на то, чтобы убедить Месьё, что время притворства миновало. Он и сам понимал и чувствовал это, но люди шаткие редко внемлют рассуждению своему и чувству, пока могут найти благовидный предлог уклониться от принятия решения. В этом случае Месьё ссылался на то, что, если, мол, он откроет свои карты, Король покинет Париж и начнется гражданская война. Мы возражали ему, что поскольку Месьё — правитель королевства, от него одного зависит сделать так, чтобы Король остался в Париже, и, покуда Король не достиг совершеннолетия, Королева не может отказать правителю, если он потребует от нее на сей счет гарантий. Месьё пожимал плечами. Утром он обещал решить дело днем, днем — откладывал решение на вечер. Одно из главных неудобств в обращении с властителями состоит в том, что ради их же собственного блага ты зачастую вынужден давать им советы, не имея возможности открыть им истинные причины, тебя к этому побуждающие. Нами двигало сомнение или, точнее, уверенность в слабодушии Месьё, но в этом-то мы не осмеливались ему признаться. По счастью для нас, тот, против кого были направлены наши усилия, выказал еще более неосторожности, нежели выказал слабодушия тот, ради кого мы усердствовали; за три или четыре дня до того, как Королева ответила на представления Парламента, Кардинал в присутствии Королевы наговорил Месьё резких слов, укоряя его в доверенности ко мне. А в самый день королевского ответа, то есть последнего числа января, он осмелел еще более. Беседуя с Месьё в малой серой опочивальне Королевы, Мазарини уподобил Парламент и нас с герцогом де Бофором нижней палате лондонского парламента, Ферфаксу и Кромвелю 315. Он забылся до того, что, обращаясь к Королю, позволил себе громкое восклицание. Месьё перепугался и, счастливый уже тем, что выбрался из Пале-Рояля живой и невредимый, усаживаясь в карету, сказал служившему у него барону де Жуи, что никогда более не предастся в руки этого безумца и этой фурии — так он назвал Королеву, ибо своей поддержкою она еще усугубила то, что Кардинал наговорил Королю. Жуи, бывший моим другом, уведомил меня о расположении Месьё — я не дал ему остыть. Мы явились к нему с герцогом де Бофором, чтобы убедить его назавтра же открыто объявить свое мнение в Парламенте. Мы объяснили герцогу Орлеанскому, что после всего происшедшего ему отнюдь не безопасно выказывать умеренность; если Король покинет Париж, нам не миновать [317]гражданской войны, в которой Месьё, без сомнения, останется один на один с Парижем, ибо Кардинал, который держит принцев в своих руках, сумеет с ними договориться; Месьё хорошо известно — мы не столько подстрекали его, сколько удерживали, пока полагали, что можем водить за нос Мазарини; но теперь, когда обстоятельства созрели, мы предали бы его, оказав себя недостойными слугами, не объяви мы ему, что нельзя более терять ни минуты, разве только он желает окончательно потерять доверенность партии принцев, которая начала уже косо поглядывать на его бездействие; Кардинал — последний из слепцов, если не воспользовался уже этими минутами, чтобы вступить с принцами в переговоры и приписать себе честь их освобождения, и тогда впоследствии станет казаться, будто Месьё этому противился, а все, что фрондеры говорили и делали, сочтено будет притворством; мы не сомневаемся, что двор вот-вот решится освободить принцев — ответ его Парламенту верный тому признак, поскольку Королева обещала даровать принцам свободу, как только все участники их партии сложат оружие; обещание это заманчиво, но коварно, ибо оно завлечет партию принцев, не оставив ей ни малейшего предлога уклониться, в переговоры, от которых Кардинал потом увильнет, если Месьё не прижмет его, или обратит переговоры против самого Месьё, если Месьё прижмет его, но с оглядкой. Оставить принцев в оковах, после того как Месьё заключил с ними договор, или предоставить Кардиналу возможность убедить их, будто это ему они обязаны своим освобождением, равно постыдно и опасно; всякая проволочка приведет неизбежно к этим роковым следствиям; в завтрашней ассамблее, быть может, все решится, ибо решение Парламента зависит от того, как он примет ответ Королевы; можно не сомневаться, каков будет этот прием, если Месьё соблаговолит пожаловать в заседание, ибо появление его обеспечит свободу принцам и стяжает ему честь их освобождения. В этом духе мы увещевали Месьё от восьми часов вечера до полуночи. Герцогиня Орлеанская, которую мы уведомили обо всем через капитана гвардии Месьё, виконта д'Отеля, приложила старания неслыханные, чтобы его убедить. Это оказалось не в ее власти. Она вспыхнула, стала гневно ему выговаривать, чего, как она сказала нам, никогда прежде не делала; возвысив голос, Месьё возразил, что, если он явится во Дворец Правосудия, чтобы выступить против двора, Кардинал увезет Короля из Парижа. «Да кто же Вы, наконец, такой, Месьё? — воскликнула в свою очередь Мадам. — Разве Вы не правитель королевства? Разве войска не в Вашем распоряжении? Разве народ не послушен Вам? Да если на то пошло, я сама, одна, воспрепятствую отъезду Короля». Месьё остался неколебим — единственное, чего мы от него добились, что назавтра, с его согласия и от его имени, я объявлю в Парламенте все то, что мы хотели услышать в Парламенте из его уст. Одним словом, он желал, чтобы я взял на себя весь риск этого шага, который он считал весьма опасным, ибо полагал, что Парламенту нечего возразить на ответ Королевы; он расчел, что, если предложение мое увенчается успехом, слава его и плоды достанутся ему, но, если Парламент [318]удовлетворится ответом Королевы, он по-своему растолкует сказанное мной или, попросту говоря, благородно от меня отречется. Я сразу раскусил его намерение, но это не поколебало меня, ибо на карту было поставлено все; я и поныне убежден: не огласи я на другой день в Парламенте заявление Месьё, Кардинал надолго еще отложил бы освобождение принцев и под конец сговорился бы с ними за счет герцога Орлеанского. Мадам, видя, что я подвергаю себя опасности ради общего блага, сжалилась надо мной: она приложила все старания, чтобы убедить Месьё приказать мне повторить в Парламенте слова Кардинала насчет лондонской нижней палаты, Кромвеля и Ферфакса, сказанные им Королю. Она полагала, что такая речь, произнесенная от имени Месьё, крепче его свяжет. Но он, из тех же, я думаю, соображений, безусловно мне это запретил, тем самым еще более убедив меня, что он хочет подождать развязки событий. Весь остаток ночи я носился по городу, подговаривая всех встретить ропотом в начале заседания ответ Королевы, который по наружности и впрямь был благоприятным, ибо в нем говорилось, что, хотя дело принцев не подлежит, мол, рассмотрению Парламента, Королева, по безграничной своей милости, благоволит отнестись со вниманием к его просьбе и готова даровать узникам свободу. В нем было также положительно обещано забвение вины всем, кто взялся за оружие. Для этого надлежало, однако, исполнить одно маленькое условие: виконту де Тюренну — сложить оружие, герцогине де Лонгвиль — расторгнуть свой договор с Испанией, а города Стене и Музон должны быть возвращены Королю. Я узнал впоследствии, что ответ этот был подсказан Кардиналу хранителем печати. Так или иначе ответ Королевы ослепил Первого президента, который усердно расхваливал его Парламенту последнего числа января — в день, когда г-н Моле докладывал о том, что произошло накануне в Пале-Рояле; маршал де Грамон, который также был доволен ответом, расписал его Месьё такими красками, что тот и поверить не мог, будто кому-нибудь из магистратов взбредет в голову хоть сколько-нибудь против него возражать; в тот самый день, о котором я рассказываю, Парламент и впрямь попался на эту удочку почти так же слепо, как Первый президент, однако на другой день, в среду, первого февраля, все стряхнули с себя наваждение, дивясь самим себе. Глухой ропот начался на скамьях Апелляционных палат. Потом Первого президента спросили, получена ли уже королевская декларация; когда он ответил, что хранитель печати попросил один-два дня, чтобы составить ее по всей форме, Виоль возразил, что ответ, данный Парламенту, — ловушка, имеющая единственной целью протянуть время; прежде, нежели будут получены ответы от герцогини де Лонгвиль и виконта де Тюренна, минет 12 марта, срок, назначенный, по слухам, для коронации Государя 316, а когда двор окажется за пределами Парижа, он вовсе перестанет принимать в расчет Парламент. Речь эта взволновала обе Фронды; я дождался, чтобы они довольно распалились, и, обнажив голову, объявил, что Месьё поручил мне заверить палаты: уважение, с каким он относится к их чувствам, укрепило и его в чувствах к кузенам, вложенных в [319]него самой природой, и потому он решил вкупе с Парламентом домогаться их освобождения, содействуя этому всем, что только в его силах. Вы не поверите, какое действие произвели эти три или четыре десятка слов: я сам был им поражен. Самые благоразумные обезумели словно чернь, чернь пришла в исступление небывалое, крики восторга превзошли все, что вам может нарисовать воображение. Только это, однако, и могло успокоить Месьё 317. «Он всю ночь провел в родовых муках, — сказала мне поутру Мадам, — каких я не испытала, рожая всех моих детей». Я нашел его в галерее Орлеанского дворца в окружении тридцати — сорока советников, осыпавших его похвалами; он поочередно отводил их в сторону, чтобы подробнее расспросить каждого и увериться в успехе, и с каждым новым сообщением умерял любезности, какие все утро расточал герцогу д'Эльбёфу (тот со времени заключения парижского мира душой и телом предался Кардиналу и был одним из его ходатаев при Месьё). Разузнав все о рукоплесканиях, какими были встречены в Парламенте его слова, Месьё вовсе перестал замечать д'Эльбёфа, пять или шесть раз облобызал меня на глазах у всех, а когда присланный Королевой Ле Телье спросил, подтверждает ли Месьё то, что я от его имени объявил в Парламенте, ответил: «Да, подтверждаю и впредь готов подтвердить все, что он сделает или скажет от моего имени». После столь решительного объявления мы полагали, что Месьё без раздумий согласится взять меры, необходимые, чтобы помешать Кардиналу увезти Короля, — Мадам предложила выставить стражу у городских ворот под предлогом брожения в народе. Однако она оказалась не в силах убедить супруга: он утверждал, что совесть не позволит ему держать в плену своего Короля; но поскольку сторонники принцев в особенности настаивали на этой мере, утверждая, что от нее зависит свобода Их Высочеств, он объявил им, что намерен совершить шаг, который рассеет недоверие, ими выказанное, и тотчас велел послать за хранителем печати, маршалом де Вильруа и Ле Телье. Он приказал этим троим объявить Королеве, что ноги его больше не будет в Пале-Рояле, покуда там находится Кардинал, и он не станет долее иметь дело с человеком, который губит государство. «Поручаю вам особу Короля, — продолжал Месьё, обратившись к маршалу де Вильруа, — вы отвечаете мне за него головою». Об этой великолепной выходке я узнал четверть часа спустя, и она меня крайне раздосадовала: на мой взгляд, это был самый верный способ заставить Короля уехать из Парижа, а отъезд его был единственное, чего мы боялись. Я так никогда и не узнал, что побудило Кардинала после этого оставить Короля в столице. Как видно, он совсем потерял голову; Сервьен, которого я позднее об этом расспрашивал, подтвердил мое предположение. Он говорил мне, что в последние двенадцать — пятнадцать дней Мазарини был просто сам не свой. Сцена эта разыгралась в Орлеанском дворце 2 февраля.

Последующая разыгралась 3 февраля, уже в Парламенте. Месьё, который более не церемонился с Кардиналом и решил лично вступить с ним в борьбу и даже его убрать, приказал мне от своего имени сообщить [320]магистратам, что Мазарини уподобил Парламент нижней палате, а известных особ — Ферфаксу и Кромвелю. Я расписал происшедшее, не пожалев красок, и сослался на эти слова, как на причину, вызвавшую накануне гнев Месьё, всячески приукрасив свое сообщение. Скажу без преувеличения: никогда еще мир не видывал такой ярости, какая охватила в это мгновение всех присутствующих. Одни требовали вызвать Кардинала к суду для допроса. Другие — немедля послать за ним, чтобы он дал отчет в своем управлении. Самые умеренные предлагали в почтительных представлениях Королеве добиваться отставки первого министра. Вы не можете вообразить, какую растерянность вызвала эта гроза в Пале-Рояле. Королева послала к Месьё просить, чтобы он позволил ей привезти к нему Кардинала. В ответ Месьё выразил опасение, что тому небезопасно появляться на улицах. Королева предложила явиться одной в Орлеанский дворец; Месьё отклонил предложение — почтительно, но отклонил. Час спустя он послал объявить маршалам Франции, что им должно повиноваться одним лишь его приказаниям, как правителя королевства, а купеческому старшине — что он вправе призывать народ к оружию только лишь по его, Месьё, повелению. Вас, без сомнения, удивит, что после всех этих действий не было совершено еще одно — не взяты под охрану ворота Парижа, чтобы помешать отъезду Короля. Мадам, которая трепетала от страха при мысли об отъезде Государя, с каждым днем все более настаивала на этой мере, но бесплодность ее усилий только доказывала, что человек слабодушный от природы никогда не способен проявить силу во всем.

Четвертого февраля Месьё явился в Парламент и заверил верховную палату в совершенной своей готовности об руку с ней радеть о благе государства, об освобождении Их Высочеств и отставке Кардинала. Едва Месьё окончил свою речь, магистраты от короны явились объявить, что главный церемониймейстер двора г-н де Род просит аудиенции, дабы вручить Парламенту именное повеление Короля. Собрание колебалось, следует ли принять де Рода, ибо Месьё высказал мнение, что Король до достижения им совершеннолетия не может писать Парламенту без его, правителя королевства, ведома. Но поскольку Месьё полагал, однако, должным принять королевское письмо, де Рода пригласили войти. Письмо было оглашено: в нем содержался приказ распустить ассамблею и послать в Пале-Рояль депутатов, как можно более многочисленных, дабы выслушать волю Короля. Решено было повиноваться и даже послать депутатов немедля, однако не расходиться и в полном составе ожидать в Большой палате возвращения депутатов. Когда все поднялись со своих мест, направляясь к камину, мне подали записку: г-жа де Ледигьер сообщала мне, что накануне Сервьен вместе с хранителем печати и Первым президентом замыслили от начала до конца пьесу, которая должна нынче разыграться — подробности ей узнать не удалось, но направлена пьеса против меня. Я рассказал Месьё о полученном известии. Он ответил мне, что его ничуть не удивляет поведение Первого президента, который желает, чтобы принцы получили свободу только из рук двора, но, мол, если [ 321]старый Панталоне 318(так он прозвал хранителя печати де Шатонёфа, ибо тот всегда носил слишком короткий камзол и слишком маленькую шляпу) способен на подобную глупость и на подобное вероломство, он заслуживает быть вздернутым рядом с Мазарини. Г-н де Шатонёф заслужил это безусловно, ибо он и оказался автором комедии, которую я вам сейчас представлю. Тотчас по прибытии депутатов в Пале-Рояль, Первый президент сказал Королеве, что Парламент глубоко опечален, ибо, хотя Ее Величеству угодно было дать слово освободить принцев, до сих пор не получена еще декларация, которой подданные ждут, уповая на доброту Королевы и на ее обещание. Королева ответила, что маршал де Грамон уже выехал в Гавр, чтобы выпустить принцев из тюрьмы, получив от них необходимые для спокойствия государства гарантии (далее я расскажу вам об этой поездке); но она послала за депутатами не для того, чтобы обсуждать это дело, уже улаженное, а ради другого дела, которое им изъяснит хранитель печати. Тот сделал вид, будто и в самом деле его изъясняет, но под предлогом простуды говорил так тихо, что никто ничего не услышал, — думается мне, он желал иметь повод представить в письменном виде манифест, содержащий беспощадные против меня обвинения, который г-н Дю Плесси огласил с великой неохотой; Королева помогала ему, подсказывая от времени до времени выражения, стоявшие в бумаге. Вот что содержала эта бумага: «Все сообщения, какие коадъютор сделал Парламенту, насквозь лживы и сочинены им самим; все его утверждения — вранье (вот единственное слово, добавленное к бумаге самой Королевой); это человек ума злого и опасного, дающий Месьё пагубные советы; он желает гибели государства, потому что ему отказано в кардинальской шапке; он открыто похвалялся, что подпалит-де королевство с четырех сторон, а сам с сотнею тысяч своих приспешников будет держаться на страже, дабы размозжить голову тем, кто вздумает тушить пламя» 319. Если бы я и впрямь прибег к подобным выражениям, я заслужил бы упрек, что хватил через край, но, поверьте, я не говорил ничего подобного; однако выражения эти как раз подходили для того, чтобы над моей головой собралась гроза, какую желали обрушить на меня, отведя ее от Мазарини. Придворная партия видела, что ассамблея Парламента готова издать постановление в защиту принцев, видела, что Месьё в Большой палате лично выступил против Кардинала, и решила, что должно отвлечь умы, а сделать это можно, если поразить их внезапностью, усадив в некотором роде на скамью подсудимых коадъютора и предоставив ему стать мишенью для любых насмешек, какими его вздумает порочить самый ничтожный член Парламента при том, что у верховной палаты не будет причин жаловаться на несоблюдение формальностей. Были приняты все меры, чтобы возвысить в общем мнении нападающую сторону и ослабить защиту. Под бумагой стояли подписи четырех государственных секретарей, а для того, чтобы заглушить все то, что я мог бы сказать в свое оправдание, следом за депутатами, возвратившимися во Дворец Правосудия, послан был граф де Бриенн, которому приказано было просить [322]Месьё явиться на совещание к Королеве, где будет решено то немногое, что еще осталось нерешенным, дабы покончить с делом Их Высочеств. Вы увидите из дальнейшего, что ход этот придумал хранитель печати де Шатонёф, который преследовал две цели: во-первых, под предлогом новых обстоятельств отложить прения, могущие привести к освобождению принцев; во-вторых, заставить двор гласно объявить себя противником моего назначения кардиналом, так, чтобы от этих слов нельзя было отречься, не уронив королевского достоинства. Таков был расчет хранителя печати. Сервьен, передавший это предложение Первому президенту, встречен был с распростертыми объятиями, ибо Первый президент, не желавший, чтобы принц де Конде, выйдя из тюрьмы, оказался в союзе с Месьё и фрондерами, только искал повода отдалить его освобождение, которое все равно полагал неизбежным; он, повторяю, искал повода отдалить освобождение Принца, дабы оно произошло в обстоятельствах, когда Принц не был бы, как нынче, полностью и безраздельно обязан своей свободой Месьё и фрондерам. Менардо, которого посвятили в этот умысел, еще подкрепил надежды Первого президента и надежды двора; Лионн рассказывал мне впоследствии, как Менардо просил его в этот день заверить Королеву, что на основании столь весомой жалобы он предложит поручить генеральному прокурору начать против меня дознание. «Это будет весьма полезно, — присовокупил Менардо, — ибо судебный процесс опорочит коадъютора, поставив его в положение in reatu(обвиняемого ( лат.)), и отвратит недоброжелательство от господина Кардинала».

Между одиннадцатью часами и полуднем депутаты возвратились во Дворец Правосудия, где Месьё перекусил на скорую руку в буфете, чтобы в тот же день окончить прения. Первый президент умышленно начал отчет свой с чтения врученной ему бумаги, которая направлена была против меня, рассчитывая таким образом поразить слушателей. Этого он и в самом деле достигнул; на всех лицах выразилась растерянность, а я, хотя и был предупрежден, не знал дела в подробностях и, признаюсь, не мог предугадать, какой вид придан будет интриге. Едва я услышал слова Первого президента, я все понял и понял также, какие они могут иметь следствия; я еще живее почувствовал это, когда Первый президент, поворотившись налево, сказал: «Ваше мнение, господин старейшина» 320. Я не сомневался, что роли распределены заранее, и не ошибся: они и в самом деле были распределены. Однако Менардо, который должен был открыть боевые действия, испугался ответного огня со стороны зала. Проходя по нему, он увидел там толпу, столь многочисленную, столь восторженно приветствовавшую Фронду и яростно поносившую Мазарини, что не осмелился изъясниться напрямик и только стал напыщенно сокрушаться о том, что в государстве, мол, нет согласия и в особенности нет его среди членов королевской фамилии. Не могу вам сказать, какого мнения держались советники Большой палаты; полагаю, они и сами не могли бы [323]этого сказать, если бы от каждого потребовали в конце речи сие мнение определить. Один предлагал назначить чрезвычайное молебствие, другой — просить герцога Орлеанского взять на себя попечение о народе. Старик Бруссель, позабыв даже о том, что ассамблея созвана для того, чтобы обсудить дело принцев, стал рассуждать вообще о беспорядках в стране. Это не входило в мои расчеты, ибо я понимал, что до той поры, пока ораторы не сосредоточатся на одном предмете, обсуждение всегда может отклониться в сторону, для меня невыгодную. Мне надлежало говорить тотчас вслед за членами Большой палаты прежде Апелляционных палат, и, пока настала моя очередь, я как раз успел все обдумать и решил объявить оглашенное против меня обвинение бумажкой, состряпанной Кардиналом, заклеймить ее названием сатиры и пасквиля, возбудить воображение слушателей каким-нибудь кратким и занимательным изречением и тогда наконец вернуть обсуждение к его истинному предмету. И так как память моя не подсказала мне подходящей к случаю цитаты из древних, я сам сочинил отрывок на латыни, сколь возможно чистой и сходной с классической, и произнес следующую речь:

«Если бы уважение к почтенным ораторам, державшим здесь речи прежде меня, не смыкало мне уста, я не мог бы не посетовать на то, что они не выказали негодования в отношении грязной бумажонки, которая против всех законных форм оглашена была в этом высоком собрании и в которой узнается та же рука, что посягнула осквернить священное имя Монарха подкупом лжесвидетелей. Но я полагаю, мои сочлены посчитали, что пасквиль этот, изрыгнутый яростью кардинала Мазарини, просто ниже их и моего достоинства. Сообразуясь с их чувствами, я отвечу на него лишь пришедшим мне на память кратким изречением одного из древних: “В годину бедствий я не покинул отечества, во времена благоденствия не искал выгоды, в годину отчаяния ничего не убоялся".Я прошу высокое собрание простить меня, что в этих кратких словах я позволил себе отклониться от предмета обсуждения. Я полагаю, господа, что нам следует сделать почтительные представления Королю, прося его незамедлительно подписать именное повеление, дарующее свободу Их Высочествам, и декларацию, подтверждающую их невиновность, а также отлучить от своей особы и изгнать из своего Совета кардинала Мазарини. Я нахожу также, господа, что верховной палате должно нынче же принять решение сойтись в понедельник на ассамблею, дабы выслушать ответ, который Ее Величеству угодно будет дать депутатам» 321.

Фрондеры встретили мое предложение рукоплесканиями. Партия принцев увидела в нем единственный способ к спасению Их Высочеств, и после жарких прений оно принято было, сколько мне помнится, единогласно. По крайней мере, я поручусь, что не набралось и троих, кто высказался против него. Долго еще потом искали приведенную мной цитату, которая по-латыни звучит несравненно изящнее и даже выразительнее, нежели по-французски. Первый президент, которого ничем нельзя было устрашить, объявил о необходимости изгнать Кардинала, дабы исполнить [324]постановление во всей его силе; он говорил с такой горячностью, как если бы мысль эта пришла в голову ему первому, однако, со всем тем, так ловко и искусно, что даже использовал этот предлог, чтобы уговорить Месьё согласиться на свидание, о котором Королева просила его через Бриенна. Месьё отказался от встречи, ссылаясь на то, что она может грозить ему опасностью, но Первый президент упорствовал и даже прослезился, а увидев, что Месьё уже колеблется, послал за магистратами от короны. Генеральный адвокат Талон произнес речь, какую должно причислить к прекраснейшим в этом роде. Я никогда не читывал и не слыхивал ничего более красноречивого: он сопроводил свои слова всем, что могло придать им силу. Он взывал к тени Генриха IV; преклонив колено, вверял Францию покровительству Людовика Святого. Вы полагаете, быть может, что посмеялись бы при этом зрелище, — нет, вы были бы тронуты им, как тронуты были все собравшиеся, и я заметил даже, что шум на скамьях Апелляционных палат стихает. Первый президент, заметивший это одновременно со мной, решил воспользоваться благоприятной минутой и предложил Месьё спросить по сему вопросу мнения членов корпорации. Мне помнится, Барийон описывал вам однажды эту сцену. Видя, что Месьё колеблется и уже заговорил о том, что поступит так, как ему посоветует высокое собрание, я попросил слова и сказал, что Месьё спрашивает совета не о том, должно ли ему отправиться в Пале-Рояль, ибо он уже более двадцати раз изъяснил свое на сей счет решение; он хочет услышать мнение высокого собрания лишь о том, в какой форме ему подобает отказать Королеве. Месьё понял меня с полуслова; он увидел, что зашел слишком далеко, он одобрил мое объяснение, и де Бриенн отослан был к Королеве с таким ответом: Месьё, мол, готов явиться к Королеве засвидетельствовать ей почтительную свою преданность, как только принцам будет дарована свобода, а кардинал Мазарини удален от особы Короля и изгнан из его Совета. Мы и в самом деле опасались, что, если Месьё отправится в Пале-Рояль, Королева и Кардинал могут решиться на какой-либо отчаянный шаг; впрочем, если бы нас удерживало одно лишь это соображение, мы могли бы взять меры к безопасности герцога Орлеанского. Гораздо более опасались мы его слабодушия и тем скорее имели к тому причины, что заметили: Кардинал откладывает освобождение принцев и старается протянуть время единственно потому, что не теряет надежды: а вдруг Королеве вновь удастся склонить Месьё на свою сторону. С этой целью Мазарини и отправил в Гавр-де-Грас маршала де Грамона и де Лионна, якобы для того, чтобы получить от принцев гарантии — непременное условие их освобождения. Узнав об этом, Месьё поверил, что дело и впрямь зашло уже далеко, и согласился послать с ними своего секретаря Гула. Он уговорился об этом 1 февраля с маршалом де Грамоном; 2 числа утром, когда я растолковал ему, что вследствие его действий Парламент поверит, будто Кардинал искренне намерен освободить принцев, он уже в этом раскаялся. Дальнейшие события показали, что я был прав, ибо маршалу де Грамону, который во всеуслышание объявил во [325]дворе Люксембургского дворца, что принцы получат свободу и без фрондеров, и в тот же день отправился в Гавр, пришлось удовольствоваться единственно посещением принцев. При отъезде ему не дали никаких инструкций 322, но обещали выслать их вслед. Однако, видя, что Месьё ускользнул из ловушки, решение переменили, и бедному маршалу, у которого были намерения наилучшие, пришлось сыграть самую жалкую роль, когда-либо выпадавшую человеку его звания. Вы вскоре убедитесь, что все, что Кардинал с некоторых пор делал или, лучше сказать, прикидывался, будто делает для освобождения принцев, имело целью лишить их поддержки Месьё, убедив Месьё, что он должен действовать заодно с Королевой. Я уже говорил вам, что замечательная эта сцена, когда решено было сделать представления об отставке Кардинала, а де Бриенн был отправлен ни с чем, разыгралась 4 февраля. Она была не единственной. Старик Ла Вьёвиль, маркиз де Сурди, граф де Фиеск, Бетюн и Монтрезор забрали себе в голову созвать ассамблею дворянства 323для восстановления его привилегий. В разговоре с Месьё я объявил себя решительным противником этой затеи, ибо, по моему мнению, для заговора нет большей опасности, нежели примешивать к нему без надобности то, что на него смахивает. Я испытал это не однажды, а в нынешних обстоятельствах тем более все должно было удержать зачинщиков от этого шага. На нашей стороне был Месьё, Парламент, муниципальный совет. Соединение это составляло как бы основу государства; всякое незаконное собрание могло только испортить дело. Пришлось, однако, уступить их настояниям, — впрочем, я покорился не столько им, сколько прихоти д'Аннери, перед которым, как вы знаете, я был в долгу. Он был секретарем этой ассамблеи и, главное, рьяным ее приверженцем. Ассамблея, собравшаяся в тот же день в Отеле Ла Вьёвиль, нагнала такого страха на Пале-Рояль, что в карауле у дворца выставлены были для охраны шесть гвардейских рот. Задетый этим Месьё, как правитель королевства, послал объявить командующему французской пехотой д'Эпернону и командующему швейцарской гвардией Шомберу, что они обязаны повиноваться только его приказаниям. Оба отвечали ему почтительно, но как люди, преданные Королеве.