Чтение онлайн

После своих разъездов, о которых я сказал, герцог Лотарингский направился к союзникам и, пробыв несколько дней в пути, приехал с небольшим количеством людей за считанные часы до сражения, что было к его великой чести и выгоде, ибо если бы он приехал позже, то встретил бы дурной прием. По его прибытии войска обеих сторон сошлись в боевом порядке, после того как союзники три дня простояли близ герцога Бургундского в укрепленном месте. Герцог, оказав незначительное сопротивление, был разбит и обращен в бегство [243] , и на сей раз ему не повезло так, как в предыдущей битве, где он потерял всего лишь семь кавалеристов. Тогда это случилось потому, что у швейцарцев совсем не было конницы, но на сей раз, под Муртеном, у немцев было четыре тысячи хороших конников, и они долго преследовали людей герцога Бургундского, предоставив своей пехоте сражаться с многочисленными пехотинцами герцога. Ведь, кроме его подданных, у него было много англичан и новых людей, пришедших из Пьемонта и из земель, подвластных герцогу Миланскому, о чем я говорил. Принц Тарентский, когда прибыл к королю, рассказывал мне, что никогда не видел столь прекрасной армии, как у герцога, и что он сам и другие занялись подсчетом, когда эта армия проходила по мосту, и насчитали почти 23 тысячи наемных солдат, без артиллерийской прислуги, следовавшей за армией. Но мне кажется это число преувеличенным; многие люди, относясь к таким вещам легкомысленно, считают только на тысячи и представляют себе армии большими, чем они есть на самом деле.

Сеньор де Конте, прибывший к королю вскоре после сражения, поведал королю в моем присутствии, что в этом сражении со стороны герцога погибло восемь тысяч человек, состоявших на жаловании, и довольно много прочего мелкого люда; и на основании того, что мне пришлось услышать, думаю, что всего погибло 18 тысяч человек, и в это легко поверить, если учесть, сколь многочисленной была у союзников конница, считая тех, кого направили многие сеньоры Германии, и тех, кто был уже в Муртене во время осады. Герцог Бургундский в отчаянии, что естественно, бежал в Бургундию и остановился в местечке, называемом Ла Ривьер, где начал по возможности собирать людей. Немцы же продолжали преследование лишь до наступления ночи, а затем вернулись обратно, отказавшись от дальнейшей погони.

Эта неудача привела герцога в удрученное состояние; ему казалось, что его бросили все его друзья, и судил он по ряду признаков, обнаружившихся после первого его поражения под Грансоном, со времени которого прошло лишь три недели. Из-за этих своих сомнений он, ни с кем не посоветовавшись, приказал привезти силой герцогиню Савойскую и одного из ее детей, который ныне является герцогом Савойским [244] \ в Бургундию. Ее старший сын был спасен некоторыми из слуг Савойского дома, благо те, кто совершал насильственный увоз, действовали в страхе и были вынуждены спешить. Герцога толкнула на этот поступок боязнь, что герцогиня уедет к королю, своему брату, и он говорил, что идет на это злое дело ради того, чтобы помочь Савойскому дому.

Герцог велел отвезти ее в замок Рувр, близ Дижона, где стража была малочисленной. Ее навещали все, кто хотел, в том числе и нынешние монсеньор де Шатогион и маркиз де Ротлен. Герцог договаривался о том, чтобы женить их обоих на дочерях герцогини, правда, в то время эти браки не состоялись, но позднее они были все же заключены.

Ее старшего сына, Филиберта, в то время герцога Савойского, его спасители доставили в Шанбери, где жил сын Савойского дома епископ Женевский [245] , человек очень своевольный, находившийся под влиянием коммандора де Ранвера, и препоручили его вместе с его младшим братом [246] , прозванным протонотарием, этому епископу, поручив тому также охрану замков Шанбери и Монмельян и взяв на себя охрану другого замка, где хранились все драгоценности мадам Савойской.

Как только герцогиня оказалась в Рувре в сопровождении всех своих придворных дам и множества слуг, она, видя, что герцог занят набором людей и что люди, ее охраняющие, не испытывают перед своим господином привычного страха, решила послать человека к королю, своему брату, чтобы заключить с ним соглашение и убедить вызволить ее. Она, однако, очень боялась попасть к нему в руки, ибо неприязнь между ними была великой и давней, и если бы не то положение, в каком она оказалась, она бы не пошла на это.

От имени этой дамы к королю прибыл пьемонтский дворянин по имени Ривероль, ее обер-камергер. С помощью одного человека он обратился ко мне. Выслушав его, я передал его слова королю, и тот его принял. Выслушав его, король сказал, что, несмотря на прежние разногласия, не может отказать своей сестре, попавшей в такую беду, и что если она пожелает стать его союзницей, то он пошлет за ней губернатора Шампани, которым тогда был Карл Амбуазский сеньор де Шомон. Ривероль откланялся и поспешил к своей госпоже. Она обрадовалась этой новости, но тем не менее, выслушав первого своего посланца, она тут же послала второго умолять короля выдать ей охранную грамоту, чтобы она могла бы проехать в Савойю, и вернуть ей герцога, ее сына, и другого сына, а также передать ей крепости, которые он помог удержать под ее властью в Савойе, а со своей стороны она обещала отказаться от всех союзов и заключить союз с ним. Король выполнил все, о чем она просила, и немедленно послал гонца к сеньору де Шомону, чтобы тот начал действовать, и дело это было и начато удачно и удачно закончено. Сеньор де Шомон с большим числом людей дошел до Рувра, не причинив ущерба краю, и доставил мадам Савойскую со всей ее свитой в ближайшее подвластное королю место.

Последнего из посланцев этой дамы король отправил назад, уже выехав из Лиона, где пробыл шесть месяцев, чтобы, как и подобает мудрому человеку, наблюдать за действиями герцога Бургундского, не нарушая перемирия. Хорошо зная натуру герцога, король гораздо успешнее воевал с ним, когда предоставлял свободу действий и тайно подстрекал его врагов, нежели если бы объявил ему войну. Ибо как только была бы объявлена война, герцог сразу же прекратил бы эти военные действия и не случилось бы того, что случилось.

Возвращаясь из Лиона, король направился по реке Луаре от Роана к Туру; прибыв туда, он сразу же узнал об освобождении своей сестры; он очень обрадовался и срочно вызвал ее к себе, распорядившись оплатить все ее дорожные расходы. Когда она подъехала, он выслал навстречу ей множество людей, а сам принял ее у ворот Плесси-дю-Парка [247] и весьма добродушно сказал: «Добро пожаловать, мадам бургундка!». Она поняла по выражению его лица, что он только шутит, и разумно ответила, что сна добрая француженка и готова повиноваться королю во всем, что ему угодно будет приказать.

Сеньор провел ее в ее комнату, оказывая всяческое уважение. На самом деле он имел сильное желание побыстрее от нее отделаться. Она была очень мудрой, и они хорошо друг друга понимали; а эта дама еще сильнее желала уехать. На меня король возложил все заботы об ее отъезде: прежде всего найти деньги на оплату ее подорожных расходов сюда и обратно, затем достать шелка и оформить письменно их союз и будущие взаимоотношения.

Король хотел разубедить ее выдавать замуж двух дочерей за тех, о ком я выше говорил, но она стала извиняться за них, говоря, что они упрямятся. Они и в самом деле заупрямились. И когда король узнал об их желании, то он дал свое согласие. После семи или восьми дней пребывания этой дамы в Плесси она и король совместно поклялись быть добрыми друзьями на будущее и обменялись грамотами; она простилась с королем, и он приказал сопроводить ее до дома и вернуть ей детей, все ее крепости, драгоценности и прочее имущество. Они были рады расставанию, и впоследствии остались добрыми братом и сестрой вплоть до самой смерти.

Чтобы продолжить рассказ, следует сказать о герцоге Бургундском, который, бежав с поля боя под Муртеном (это сражение состоялось в 1476 году), остановился в городе Ла Ривьер и пробыл там более шести недель, имея еще мужество набирать людей. Однако делом он занимался мало и держался в уединении; и кажется, что он делал все не иначе как из упрямства, как Вы поймете. Горе от проигранного первого сражения под Грансоном было столь велико, что потрясло его душу, и он по-настоящему заболел. Его природные пыл и гнев были так сильны, что он, дабы охладить их, почти никогда не пил вина, но по утрам обычно выпивал травяной отвар и ел розовое варенье. Но печаль столь преобразила его натуру, что ему теперь давали пить крепкое неразбавленное вино; и чтобы кровь приливала к сердцу, ему ставили банки, в которые сначала совали горящую паклю, а затем, с жару, ставили на грудь, к сердцу. Но об этом Вы, монсеньор архиепископ Вьеннский, знаете больше меня, как человек, помогавший лечить его от этой болезни и заставивший его сбрить бороду, которую он отпустил. И по-моему, он никогда уже после этой болезни не проявлял прежней мудрости и ума у него изрядно поубавилось. Таким страстям подвержены люди, которые совсем не знакомы с бедой и не умеют находить выход из тяжелого положения, и это особенно касается тех государей, которых обуяла гордыня.

А в таком положении или подобном первым прибежищем должен быть бог: следует поразмыслить, не оскорбил ли ты его чем-нибудь, смириться перед ним и осознать свои грехи, ибо это он предрешает исход таких дел и никогда не ошибается. После этого большим благом будет поговорить с каким-нибудь близким другом и откровенно поведать ему о своих печалях, не стыдясь раскрыть перед ним душу, ибо это облегчает и укрепляет сердце и восстанавливает дух [248] . Ведь поскольку мы люди, подобные горести неизбежно вызывают сильные страдания, и их нужно излить или на людях, или с глазу на глаз, но ни в коем случае не идти по пути герцога и не прятаться, не уединяться. Но он наводил страх на своих людей, которые не осмеливались подойти к нему с утешением или советом и предоставляли ему делать что угодно, боясь, что их слова обернутся для них бедой.