Мертвые сыновья
Шрифт:
Но здесь солнца не было. Тут стоял туман, было очень холодно, и черный ствол упирался ему в грудь, прямо в сердце. «Как холодно, как сыро кругом. Все набухло водой». Из-под широкой коричневой куртки показался конец веревки. Даниэль протянул руку и дернул за нее. Веревка подалась; и он стал накручивать ее на руку. Парень пошатывался из стороны в сторону, но не падал. Даниэль взглянул на парня и увидел пустые, медового цвета глаза. «Глаза волчонка», — подумал он.
— Повернись спиной и протяни руки назад.
Даниэль держал ружье у его груди, в левой руке, палец касался курка. Парень повиновался — протянул руки. Даниэль раскрутил веревку и стал связывать их у запястья. В душе всколыхнулось злорадное чувство. «В этом вся моя трусость», — подумал он с наслаждением. Он связывал очень туго, со злостью. Веревка впилась парню в кожу, и руки его сначала покраснели, потом побелели. Даниэль взял другой конец веревки, будто вел на бойню быка, и приказал;
— Вперед!
Он дернул за веревку, парень покачнулся.
— Иди вперед, — повторил он.
Парень пошел — скрученные руки за спиной. «Он ослабел. Кажется, он очень ослабел», — подумал Даниэль. Он еще не слышал его голоса. Но вдруг парень обернулся и проговорил:
— Я хочу есть. Раз уж ты меня поймал, дай мне поесть.
Он сказал это без горечи, почти спокойно. Его невозмутимый вид словно говорил: «Ну что ж, не удалось!» Даниэль опять почувствовал раздражение и горечь. «Никаких страстей. Ничего. Он не способен даже волноваться». Но, может быть, он еще надеется. Да, может быть, он надеется убежать. «Такие зверьки никогда не теряют надежды, хотя Диего Эррера думает иное. Кто знает, как все обернется. Кто знает?» Вполне возможно, что именно так и думал парень. «Видно, он так думает и сейчас: кто знает, как там выйдет. Все так думают».
Даниэль не двигался. Парень выжидал. Наверно, он надеялся, что у лесника в патронташе есть хлеб или еще что-нибудь. Но там, кроме табака, ничего не было. («Он ждет, всем своим видом как бы говоря: „Ничего не поделаешь“. Нет, должно быть, это все-таки не смирение. Конечно, нет, не хватило же его, чтобы терпеть проповеди Диего Эрреры. Сейчас, в эту минуту, парень хочет есть, хочет урвать хоть это. Наверняка, думает: „По крайней мере, он должен дать мне поесть“».)
— Или выпить, — сказал парень.
Даниэль дернул за веревку, и тот чуть не упал.
— Иди вперед. И осторожней.
Парень с трудом стал спускаться со скалы. Он еще раз попросил:
— Один глоток. Очень холодно.
Даниэль не ответил. Парень зашагал и больше не проронил ни слова. Стало теплей, холод уже не кусал за ребра. «Интересно, о чем он думает? О чем он может сейчас думать?» Даниэль видел его затылок, блестели короткие волосы.
«Я и в самом деле охотился на волка, только на волка. Этого я не хотел встретить».
Глава седьмая
Даниэль слышал только, как, тяжело ступая, спотыкаясь о камни, шел парень. И снова перед ним его затылок, его связанные руки: кажется, они опухли немного. Должно быть, он замерз — в одних сандалиях, без носков. «Вон как посинели руки и ноги! Хорошо, что я не вижу его глаз». Что-то скрипнуло у Даниэля на зубах, и он вспомнил мелкий предательский песок, толченым стеклом хрустевший во рту.
Многие ложились прямо на песок — будто в могилы, ныряли под одеяла. Это странное серое селенье из палок и одеял стлалось по земле. Люди жадно ловили солнце. Стараясь согреться, прятали руки под мышки и тихонько прыгали на месте. Он тоже достал одеяло. Бурого цвета и не очень толстое — солдатское одеяло. Посередине проделал дырку для головы, как видел у других. Закутался, спрятал руки и стал похож на громадный вывешенный на просушку платок. Лагерь пестрел такими платками — темными, белыми, серыми. Столовой еще не было, приезжали грузовики, привозили круглые солдатские хлебы и сардины в банках. Он стоял, прислонившись к плохонькому дощатому домику, и видел напротив, справа, слева — повсюду испуганные, настороженные глаза, глаза животных в западне. С другой стороны колючей проволоки подходили люди. Предлагали деньги за право сфотографировать эти задумчивые, обращенные в себя взгляды: одни из простого любопытства, другие — со знанием дела. С рассветом на своих машинах приезжали те. Их ни с кем нельзя было спутать. Они подходили очень близко, говорили тоненькими птичьими голосами или приглушенно, точно сквозь ковер. Подходили толстые и тонкие, молодые и старые. Брызгая слюной, предлагали товары, протягивали через проволоку стандартные пакетики с галетами и шоколадом, одежду, сигареты, консервы… Там, за проволокой, кружило почуявшее добычу воронье — торговцы. Откинув верх с маленьких «рено», они превращали машины в прилавки, раскладывали одежду, лекарства, продукты. Шея укутана теплым шарфом, на голове — берет или мягкая шляпа, руки в шерстяных перчатках, а на лице — ослепительная золотозубая улыбка. Оттуда, с той стороны колючей проволоки, тянулись маленькие, холодные руки. Они ловко просматривали, возвращали или прятали банкноты, «в зависимости от года выпуска», жадно хватали серебряные монеты, дуро, песеты. Возвращали купюры в сто, тысячу песет, и в воздухе, точно легкий удар хлыста, раздавалось щелканье слюнявого языка: «Не подходит». Да, их не спутаешь ни с кем. Там, по ту сторону проволоки, стояли торговцы. Ветер кружил песок, он попадал в глаза, в уши. Он проникал и в голову. Даниэль сам это видел. И тогда печальные, испуганные глаза становились иными: они улыбались или плакали. Люди говорили о разном: одни об обычных, повседневных делах, другие — о несбыточном. Женщины жалостливо вздыхали, а мужчины легонько покручивали пальцем у виска и говорили: «Несчастный, у него началась „песчаная болезнь“». По берегу проезжали конные спаги, и ветер трепал их красные плащи.
Даниэль внимательно смотрел на затылок Мигеля, будто взглядом хотел просверлить его, проникнуть в эту непонятную голову. «Он сошел с ума. Я знаю, что это такое. У меня тоже был приступ „песчаной болезни“». Они шли вдоль реки, вниз, по склону. Даниэль старался идти меж деревьев. В груди защемило, словно когтистая лапа провела по сердцу. «Если бы я мог…» — твердил какой-то голос. Даниэль грустно улыбнулся: «У нас нет наследников. Мы впустую растратили свою жизнь».
Парень сильно хромал. Даниэль только сейчас обратил на это внимание.
— Остановись! — приказал он.
Мигель повиновался. Лицо у него стало бледное, под глазами лежали голубоватые тени. И хотя его кожа была золотистой, он показался Даниэлю слабым и хрупким. «Волчонок! Здоровый волчонок», — предостерег он себя, чтобы подавить возникшую было жалость.
— Что у тебя с ногой?
Парень не ответил. Даниэль внимательно посмотрел на его ногу и меж ремешков сандалий увидел старую рану. Она открылась и кровоточила.
— Что за дрянь у тебя? Когда это ты?
Мигель пожал плечами.
— Ладно, иди.
Опять пошли. Даниэль слышал его учащенное дыхание. «Он сломлен. Не может больше». В тумане казалось, что деревья идут им навстречу. Будто раздвигая тяжелый занавес, они выступали одно за другим, черные, высокие. «Что-то трагическое есть в этих деревьях», — подумал Даниэль.
Вдруг до них донесся лай не то вой собак. Его принесло эхо с другого склона. Собаки выли как-то необычно, лай разрезал воздух. Парень остановился как вкопанный. У Даниэля захолонуло сердце. Точно этот пронзительный лай уличал его. Хищный, отдаленный вой напомнил ему о чем-то давно забытом. Он весь сжался. И, словно чувствуя это, парень медленно обернулся и взглянул на него.
У Мигеля болело все: шея, руки, ноги. Грудь и бока. Болели мускулы и особенно болела нога — опять открылась рана. «Я всегда боялся этой раны». Закружилась голова.
(«Они здесь, — говорил Чито. — Они уже здесь». Чито говорил глухим, чужим голосом. А Мигель знал, что это пришли за ним. Потом надвигался туман.)
Мигель медленно обернулся и уставился на Даниэля. «Даниэль, как странно. Даниэль Корво, лесник Корво, как странно. И все так странно, как во сне, в кошмарном сне: я ковыляю здесь, в тумане, перед ним и его черным ружьем». Он не мог оторвать от Корво глаз.