Чтение онлайн

Он замедлился.

Он замедлился.

Бессвязные проклятия срывались с моих губ, когда я вцепилась в его бёдра побелевшими пальцами, подстраивая тело, чтобы принять его глубже. Я была так близко. Так, так близко…

— Трага. — Его голос был рваным, на грани срыва. — Плохая идея. Не позволяй мне…

— Всё в порядке, — выдохнула я. — Магия. Наследников Аверре не будет, обещаю.

Он издал сдавленный смешок… но больше не стал спрашивать, не стал колебаться, прежде чем снова врезаться в меня, каждая стройная мышца напряжена от едва сдерживаемой силы.

— Благослови твои руны. Кончи для меня, моя колючка.

Моё дыхание сбилось.

— Я не могу…

— Можешь. — Его пальцы сжались на моём бедре. — Ещё раз. Я хочу почувствовать, как ты рассыпаешься на моём члене. Сейчас.

Может быть, дело было в стальном приказе в его голосе. Может быть, в ускоряющемся ритме, в каждом толчке, точно попадающем в нужную точку внутри меня; может быть, в сокрушительной силе, в его безоговорочной уверенности, что я выдержу его целиком. Он врезался в меня ещё раз, последний и я распалась вокруг него, не в силах ни видеть, ни слышать, ни думать, когда нарастающее давление во мне прорвалось, когда звёзды вспыхнули за моими глазами, и мой разум рассыпался в ослепительном белом наслаждении.

Всё, что я осознавала, его глухой стон у моей шеи. Его пальцы, впивающиеся в мою поясницу, пока его собственная разрядка проходила через него дрожью.

А затем осталась только тишина.

Руки вокруг меня и тишина.

Тёплая вода обволакивала меня. Крепкая грудь поддерживала. Губы у моего виска, губы у моего лба. Совершенное, невесомое блаженство. Я была в безопасности. Я была пустой и опьянённой, плывущей в послевкусии всего, что он заставил меня почувствовать, и я не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Никогда не хотела снова открывать глаза.

— Трага, — прошептал он, и голос его был шероховат по краям.

Его губы, произносящие моё имя. Я никогда в жизни не слышала ничего прекраснее.

— Трага. — Под его рёбрами его сердцебиение постепенно замедлялось. — Моя совершенная, драгоценная колючка… Как бы сильно я ни хотел держать тебя всю ночь, я вполне обойдусь без этих наследников.

О.

Да.

Я простонала, наполовину выругавшись, приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что не направлю руны ему в пах и не сделаю его бесплодным на всю жизнь. Эйваз, манназ, отала, беркана начерченные у меня на тазу. Смерть, тело, обладание, рождение.

— Руны смерти? — пробормотал Дурлейн, когда я снова опустилась на его грудь. В его голосе слышалось лёгкое беспокойство.

— Мм. — Я потерлась носом о его плечо, вдыхая запах тёплой кожи и тёмных роз. — Старые ведьмовские приёмы. Кьелл научил меня этому, когда у меня впервые пошла кровь.

Он беззвучно усмехнулся.

— Я начинаю симпатизировать этому человеку.

Я решила не напоминать ему, что он только что расхваливал мятежного ведьмака, который вполне мог работать над тем, чтобы уничтожить тот самый трон, который он однажды поклялся занять. Вода была тёплой, я была сонной и счастливой, и, чёрт побери, если он рад, что я здесь, ему стоило бы благодарить Кьелла, стоя на своих до смешного привлекательных коленях.

Из меня вырвалось нечто, почти похожее на смешок.

Руки Дурлейна крепче сомкнулись вокруг меня.

— Трага?

— Ничего, — пробормотала я, прижимаясь к нему ближе. — Не думаю, что когда-либо раньше размышляла о привлекательных коленях.

— А, — сказал он, озадаченно.

Я решила не вдаваться в объяснения.

Мы ещё немного оставались в воде, смывая пот и семя, наши руки и губы блуждали по коже так, будто никогда не делали ничего иного. Дурлейн вынес меня наружу. Вытер насухо полотенцем. Его пламя всё ещё неутомимо горело вдоль стен пещеры, удерживая ночной холод снаружи; к тому времени, как мы укутались в общее гнездо из одеял, его тело было сплошным тлеющим теплом у моей обнажённой спины.

Он молчал, обнимая меня, почти подозрительно молчал.

Я вспомнила пустой глаз и такой же пустой голос, вспомнила, что забвение может унести разум лишь до определённого предела, и прошептала:

— Всё ещё не хочешь говорить?

Его руки напряглись вокруг меня.

Но его слова были осторожными, почти неуверенными у моей макушки, когда он пробормотал:

— Думаю, нет. Я не… я…

Он замолчал.

Я никогда не слышала, чтобы Дурлейн Аверре оставлял фразу незавершённой. Эта уязвимость была одновременно тревожной и странно трогательной.

Я ждала.

— Думаю, я вообще не умею, — наконец сказал он — тихое, неуверенное признание. — Говорить.

И это имело смысл, правда?

Потому что он был защитником, а щиты не могут позволить себе треснуть. Все эти годы — забота о сестре, о наследии матери, о невинных жертвах его отца… Он мог позволить себе быть израненным и ожесточённым, мог быть жестоким и мстительным, переполненным ненавистью к себе и миру, но он никогда, никогда не мог быть слабым.

У меня вдруг заболело сердце сжалось, почти физически.

— Ты можешь говорить со мной, — пробормотала я, находя его руки у себя на груди. — Если когда-нибудь захочешь. Я боюсь почти всего, но, думаю, я не боюсь твоей боли.

Его дыхание сбилось у моей спины.

Он не ответил. Не сказал мне унести свои дерзкие предположения куда подальше. Вместо этого его губы нашли чувствительное место за моим ухом, он мягко коснулся его поцелуем среди влажных прядей моих волос, благодарность без слов, словно даже малейшая трещина могла бы сейчас его сломать.

Я сжала его руки крепче.

Мы оба молчали.

Тишина тянулась и тянулась, пока мои веки не потяжелели, пока рождённое огнём пламя не стихло в ночи. Я уже почти провалилась в мягкие, зовущие объятия сна, когда внезапный, дрожащий вдох Дурлейна вырвал меня обратно в бодрствование, вдох человека, пришедшего к решению, или, быть может, человека, собирающего в себе мужество из самых глубоких своих глубин.

Его руки едва заметно сильнее сомкнулись вокруг меня.

Он уткнулся лицом в мои волосы, словно пытаясь спрятаться.

— Почему именно ты? — выдохнул он мне в макушку, так тихо, что я не была уверена, действительно ли услышала слова. — Почему это должна была быть ты?

Глава 37

Я проснулась от запаха жареного мяса и поджаренного хлеба, одеяла вокруг меня были холодны и пусты, неподалёку шипел жаркий огонь.

Потребовалось несколько мгновений, прежде чем ко мне вернулись последние двадцать четыре часа.

Птицы. Беллок. Лава и туман. Купание, правда, Дурлейн, и, наконец, моя голова резко поднялась, память наконец соединилась с запахом и звуком и осознанной мыслью: Дурлейн, который спас меня. Дурлейн, который трахал меня почти до смерти. Дурлейн, который прошептал эти зловещие слова в мои волосы в те мгновения, прежде чем я уснула… разве что эту часть я, возможно, выдумала во сне, потому что сейчас он вовсе не напоминал какую-то мрачно измученную душу, сидя у огня возле входа в пещеру и жаря на вилке истекающие соком сосиски.