Чтение онлайн

Чёрт. Сосиски.

Я решила в одно мгновение, что зловещие слова могут подождать.

Только когда я выпуталась из импровизированной постели, я осознала, что всё ещё обнажена — обстоятельство, которое при дневном свете казалось значительно более тревожным, чем это было в снисходительном сиянии огня. Но Дурлейн обернулся прежде, чем я успела потянуться за своей одеждой, и что-то в блеске его глаз подсказывало, что он вовсе не возражает против вида моей покрытой шрамами, отмеченной рунами кожи.

Я мог бы смотреть на тебя днями.

Мне удалось, с усилием, не дёрнуть одеяла вверх и не прикрыться.

— Доброе утро.

— Скорее уж день, — поправил он. Он выразительно кивнул на что-то рядом со мной, затем снова вернулся к своему завтраку. — Не стесняйся.

Это прозвучало довольно загадочно, пока я не обнаружила предмет, на который он указал — его фиолетовый шёлковый халат, сложенный с солдатской точностью рядом с тем местом, где была моя голова. Я хотела возразить, затем поняла, что он, вероятно, предлагает это не из вежливости, и что я рада ещё немного не надевать свою пропитанную дорогой одежду, и начала оборачивать драгоценную ткань вокруг своего тела.

Он был мягким. Он был невесомо лёгким. Я никогда в жизни не носила ничего настолько нелепо роскошного, и чувствовала себя камешком, вставленным в сияющее золотое кольцо.

Взгляд Дурлейна, когда я присоединилась к нему у огня, был совершенно недвусмысленно одобрительным.

Я не имела ни малейшего представления, как это делать, это новое нормальное утро после, как смотреть ему в глаза, как не смотреть на любую другую часть его тела, как сесть рядом с ним, словно я всё ещё не чувствовала его руки и рот на каждом дюйме своей кожи. Он, однако, протянул мне тост и сосиски без малейшего намёка на неловкость и потягивал свой чай без натянутой болтовни, призванной избежать угрозы надвигающегося смущения. Каким-то образом именно это отсутствие отчаянных усилий не позволило тишине стать неловкой, словно между нами прошлой ночью ничего не изменилось, словно мы были просто теми же двумя людьми, выполняющими те же старые ритуалы.

Возможно, у него просто большой опыт в подобных ситуациях, подумала я с неприятным уколом раздражения, вгрызаясь в еду. В конце концов, он принц. Он, вероятно, трахал десятки людей без всяких обязательств, и у меня не было ни единой причины чувствовать желание вонзить Эйваз в каждого из них.

Тем не менее, я чувствовала это.

Чёрт. Что я творю?

Но произнесение вслух любого из этих запутанных мыслей едва ли принесло бы больше ясности, поэтому я просто съела свой завтрак, затем приняла чашку чая и молча отпила. Снаружи серые волны перекатывались по сверкающему чёрному берегу. У подножия скал появились несколько тёмных каменных наплывов там, где лава стекала через край; никаких других следов вчерашнего извержения вокруг пещеры не было. Бриз был мягким. Небо — ярким, перламутровым, почти белым. Не самый плохой день, чтобы ворваться во дворец огнерождённых, охраняемый до зубов, и я на мгновение с тоской подумала, не можем ли мы просто взять и сделать именно это — пойти на войну, убить кучу магов и притвориться, что нам больше нечего обсуждать.

— Итак, — сказал Дурлейн.

Похоже, нет.

— Итак, — согласилась я и на этом оставила дело, потому что если у него столько проклятого опыта в подобных вещах, то пусть он сам и берёт на себя основную тяжесть.

Уголок его рта дёрнулся.

— Никаких особых сожалений?

— Нет, — сказала я, затем задержалась на этом ещё на мгновение и осторожно добавила: — То есть, при условии, что у тебя их нет.

Я бы сожалела об этом, если стану для него неприятным воспоминанием. Было почти тревожно осознавать, насколько сильно я бы об этом сожалела.

— Ни в малейшей степени. — Он переместился, прислоняясь к неровной стене пещеры, вытянув перед собой длинные ноги, само воплощение беззаботной праздности, если бы это вдруг не показалось на долю слишком беззаботным и на целую меру слишком праздным. Его быстрая улыбка выглядела искренней, и всё же странно напряжённой по краям. — По крайней мере, не в прямом смысле этого слова. Нам нужно поговорить.

Это прозвучало зловеще.

Косвенные сожаления, что, чёрт возьми, это вообще значит? И это напряжённое подёргивание улыбки… туманы забери меня, его спокойная собранность это всего лишь ещё одна маска, скрывающая под собой дурные вести? Наш завтрак показался слишком лёгким, чтобы быть правдой, потому что на самом деле он и не был правдой?

Я поёрзала на камне, моя горячая кружка внезапно стала липкой в моих руках, и запинаясь произнесла:

— Если ты не хочешь повторять всё это, ты, конечно, не заденешь мои чувства, если так и скажешь. И очевидно, тебе не нужно… я имею в виду, ты свободен это не так, будто я…

— Трага, — перебил он, зажмурив глаз, словно от боли. — Со всем должным уважением и искренним восхищением, пожалуйста, замолчи.

Я замолчала.

— Спасибо. Премного обязан. — Он снова открыл глаз и глубоко вдохнул, как человек, собирающийся произнести тщательно подготовленную речь. — Итак. Прежде всего: на самом деле я был бы в восторге повторить всё это и сделать кое-что куда хуже. Не отвергай себя от моего имени. Что, однако, ставит меня в довольно затруднительное положение, учитывая, что… — напряжённый взмах его руки, будто он указывает на всю эту безымянную ситуацию. — О, проклятье. Я не хочу вести тебя на гору Гарно.

Я моргнула.

Он откинул свою рогатую голову на чёрный камень, упрямо направляя взгляд в потолок, а не на моё лицо.

— Что? — сказала я.

— Я не хочу, чтобы ты врывалась на гору Гарно. — Его пальцы едва заметно дёрнулись, единственный признак того, что маска дала трещину, единственный признак того, что она вообще существует. Его голос оставался тревожно ровным. — Вероятно, это с самого начала была ужасная идея, и с тех пор она стала только хуже. После прошлой ночи…

Он не закончил фразу. Красноречивый изгиб его губ сказал достаточно.

Косвенные сожаления.

Я уставилась на него и почувствовала, как во мне поднимается ужасное, ужасное подозрение.

— Ты… ты думаешь, что я не справлюсь? — я вспомнила, как мои колени подогнулись под натиском огня Беллока. Услышала, как сама всхлипнула у него на руках. И, хуже всего, услышала собственные прерывистые стоны, свою мольбу о его члене, свою бесстыдную покорность. — Если ты думаешь, что я могу быть слишком слаба, чтобы…

— Что? — он резко выпрямился, с такой скоростью, что это мгновенно разрушило его намеренную сдержанность. — О, ад смилуйся. Я уже достаточно скверный человек во множестве смыслов, Трага, нет нужды выдумывать новые и притом неверные каждое утро. Какой извращенец назвал бы тебя слабой за то, что ты разделила удовольствие от отличной ебли?

— Но ты…

— Я забочусь о тебе, ты невыносимое создание. — Он звучал мучительно и искренне раздражённым самим этим фактом. — Я пытался этого не делать, я провёл дни, убеждая себя не быть таким нелепо сентиментальным, и это с треском провалилось, вот мы и здесь. Я не хочу, чтобы тебе причинили вред. Гора Гарно причинит тебе вред. Ради любви блуждающих душ ада, давай изменим наш план.

Забочусь.

Я моргнула, глядя на него, почти по-совиному, и почувствовала, как это одно слово просачивается в моё сознание, словно дождь в иссохшую летнюю землю.

Имело ли это смысл? Он боялся за мою жизнь. Он успокаивал мои страхи. Он трахал меня, как любовник. Но он столько, столько раз говорил мне не ждать от него ничего, готовиться к тому моменту, когда он отвернётся от меня и отбросит, как заржавевший инструмент, что даже сейчас это звучало смехотворно, слишком хорошо, чтобы быть правдой — я забочусь о тебе.

Значит, не я одна? — хотелось мне пробормотать… но это казалось слишком, слишком опасным, произнести эти слова вслух. Как выйти с голой кожей в поле колючек — слишком нуждающееся, слишком жадное, распахнутое приглашение к неизбежному презрению.