Чтение онлайн

— Я не имел в виду…

— Ты говоришь мне не использовать мою магию? — потребовалось усилие, чтобы вырваться из его объятий; его руки разжались неохотно. — Ты говоришь мне не использовать мою магию? Какой тогда смысл вообще брать с собой ведьму, если я не могу…

— Трага, пожалуйста. — Его выражение было слишком напряжённым, сдержанность трещала по швам под натиском расшатанных нервов. — Ты можешь использовать свои ножи, разумеется. Мы можем подготовиться с помощью твоей магии. Но Лескерон — фанатик, когда речь идёт о колдовстве, и я очень, очень не хочу, чтобы он сделал из тебя показательный пример, ясно?

Ты знаешь, что они делают с такими, как ты.

Та часть меня, что всю жизнь пряталась в страхе, никуда не исчезла: цепи и клетки, камни и лезвия. Но другая часть — тревожно большая часть — ощетинилась при этом напоминании о Ларке, при самой, чёрт возьми, мысли снова запереть себя, и мне потребовалось долгое мгновение, чтобы вернуть голосу спокойный тон.

— Я не знала, — сказала я, проглатывая более резкие мысли. — О Лескероне.

— Он не делает из этого представления. — Это прозвучало коротко и неприятно неопределённо, словно даже принц огнерождённых предпочёл бы не задерживаться на этих историях. — Если нас поймают при попытке проникнуть в его дворец, я, возможно, ещё смогу нас вытащить словами. Если тебя поймают за использованием магии, не думаю, что хоть что-то из того, что я могу сделать, спасёт тебя. Не в его собственном проклятом доме, среди его собственных проклятых огней. Так что… пожалуйста, Трага. Я не хочу, чтобы ты шла на этот риск ради меня.

Не пытайся превращать это в свою ответственность, — хотелось бросить в ответ, но он выглядел всё более и более измученным передо мной, бледным и напряжённым, и у меня возникло тревожное ощущение, что ещё одна неуместная колкость — и он может сломаться. И это было пищей для размышлений. Потому что он, должно быть, всё это время знал о тихих охотах Лескерона на ведьм и всё равно привлёк рунную ведьму, чтобы помочь ему освободить сестру…

Но, конечно, привлёк.

Бессердечный ублюдок. Ничто из этого не должно было быть для меня новостью.

— Ладно, — сказала я, потому что, как бы ни скребли внутри мои новые принципы, голову терять было нельзя. Если Дурлейн бледнел при мысли о моей судьбе в руках Лескерона, значит, у него были на то веские причины. — Никаких начертаний или вписывания рун, когда мы окажемся внутри замка, и никаких видимых заклинаний на предметах, которые мы подготовим заранее. И я буду использовать свои ножи так, как сочту нужным. Это компромисс, с которым ты сможешь жить?

Он закрыл глаз на краткое, но красноречивое мгновение.

— Пообещай мне.

— Что?

— Пожалуйста. — В его голос снова прокралась та тонкая грань. — Что бы ни случилось, в какой бы опасности мы ни оказались, никаких рун. Пообещай мне, Трага.

Что-то было не так.

Что-то было очень, очень не так.

Может, мне и правда не стоит этого делать? Отступить, как он предлагал, придумать новую стратегию, вернуться позже? Но ему нужна помощь. Чем упорнее он это отрицал, тем больше ему была нужна помощь… и, наверное, он рассказал бы мне больше о тех кошмарах, что тревожили его разум, если бы считал, что это необходимо для моего выживания?

Он хотел, чтобы я жила. Он хотел сохранить меня в безопасности, и он не был идиотом, и, наверное, в этих двух вещах ему можно было доверять?

— Обещаю, — прошептала я. — Никаких рун. Что бы ни случилось.

Его долгий, медленный выдох не принёс почти никакого облегчения, но его плечи наконец опустились.

— Хорошо. Спасибо.

Было по-настоящему тревожно видеть его таким, чёрносердечное чудовище, каким я его знала, человек, который под давлением всегда становился холоднее, острее и жестче, теперь выглядел так, будто я могла разбить его одним прикосновением пальца. На мне всё ещё был лишь его шёлковый халат. Я была истощена, ранена, держалась на грани смерти бесконечную ночь и день и всё же казалось, что теперь именно я между нами опора.

— Я бы сказала «пожалуйста», — произнесла я с максимально возможной твёрдостью, — но боюсь, это было бы вопиющей ложью. Так что давай просто скажем, что ты должен мне бочку мёда и немного глинтвейна в придачу ко всем этим хлопотам, и я великодушно оставлю всё как есть, пока мы займёмся нашими планами. Что ты можешь рассказать мне о дворце?

Глава 38

Гора Гарно выглядела больше похожей на ад, чем любое изображение Нифльхейма, какое мне когда-либо доводилось видеть.

Было чуть за рассветом, когда мы достигли последнего зазубренного выступа обсидиана, предшествовавшего самой горе, примерно в полумиле от склонов, на которых был выстроен дом Лескерона. С этого расстояния, в странных перламутровых мерцаниях зелёно-фиолетового рассвета, я могла различить не больше, чем тупой силуэт вулкана и ленивые потоки лавы, стекающие по его приморскому склону и ещё испарения, поднимавшиеся в непрестанно меняющихся столбах с берега, где расплавленный камень встречался с водой, заросшей водорослями.

Даже там, где мы стояли, я чувствовала зловоние серы и горячего металла, с привкусом тухлых яиц, обволакивающее заднюю стенку горла.

— Очаровательно, не правда ли? — сказал рядом со мной Дурлейн.

Я скривилась и подтянула шарф, который приготовила, закрывая им нижнюю половину лица. Моя вышитая формула из Наудиз, Эйваз и Тиваз была предназначена лишь для того, чтобы отфильтровывать настоящий яд из воздуха, а не его зловоние… но хотя бы так я ощущала в равной мере шерсть и серный дух, что уже было значительным улучшением.

Рядом со мной Дурлейн занимался своими приготовлениями. Шарф. Перчатки. Огнеупорные сапоги, и, что важнее всего, его зачарованная повязка на глаз, теперь усовершенствованная поистине вдохновляющей последовательностью рун Райдо и Совило, которая делала его не просто двуглазым, но и не похожим на самого себя. Мы оба надели её вчера, чтобы испытать, и было более чем немного тревожно наблюдать, как меняются его черты — всё то же угловатое лицо, всё те же изогнутые рога, и всё же результат получался поразительно не-дурлейновским.

Ты выглядишь как портрет себя самого, только написанный совершенно бездарным художником, — сказал он, когда я надела её, на что я сообщила ему, что он выглядит как портрет, написанный художником, который отчаянно хотел быть уволенным, и этим добилась одного из немногих настоящих его улыбок за тот день.

Теперь не было и намёка на улыбки, настоящие или нет, когда он, глядя на нависшую впереди гору, сказал:

— Готова?

Нет.

— Конечно, — сказала я, потому что если правда всё равно неприятна, можно с таким же успехом солгать.