Чтение онлайн

На его лице снова было то тревожно дружелюбное выражение. Ямочка на щеках, искорка доброго веселья в глазах — выражение, принадлежащее его заимствованному имени, а не собственному.

Многоликий принц.

Возможно, я лишь начинаю царапать поверхность этого прозвища, и от этой мысли комок овсянки в моём желудке превратился в камень.

— Нам стоит быть готовыми к отъезду, — сообщил мне Дурлейн без всякого приветствия, откинувшись на спинку стула и закинув одну длинную ногу на другую.

Нам — безо всякого вопроса. Моя собственная готовность считалась само собой разумеющейся, и даже его бодрый голос Анселета не мог скрыть прямого требования.

— Я нашёл тебе ещё немного чистой одежды и поговорил по-хорошему с ребятами, которые видели, как ты пришла сюда прошлой ночью. Я почти уверен, что болтать они не станут.

Я сглотнула.

— Если ты имеешь в виду, что угрожал им…

Его бровь взлетела вверх, и даже этот жест выглядел слишком энергичным для человека, который насмешливо смотрел на меня через стол во время нашего полуночного ужина.

— Я не угрожаю своим друзьям.

— Друзьям?

— По крайней мере, они так думают.

В его улыбке мелькнуло что-то похожее на лезвие ножа, и на самое короткое мгновение он снова показался мне совершенно знакомым.

— Если возражаешь против моих методов, ты, разумеется, можешь прибегнуть к своим. Мне не терпится увидеть, как наша хозяйка воспримет новость о том, что ты разделываешь её гостей.

Я вздрогнула.

Не стоило. Не стала бы, если бы хоть на полминуты подумала… но подразумеваемое обвинение резануло слишком глубоко, подняв воспоминания.

Дурлейн наклонил голову, прежде чем я успела оправиться; его взгляд был острым, как кинжал.

— Ах. Снова казни ведьм?

— Знаешь, что действительно улучшило бы наши разговоры? — хрипло сказала я, проклиная собственные бессознательные рефлексы и опасные тайны, которые они могли выдать. — Если бы ты потерял ещё один глаз.

Его ямчатая улыбка Анселета застыла.

— Или, в качестве альтернативы, если бы ты потеряла язык.

Мне не следовало огрызаться.

Я никогда не огрызалась, и он был худшим возможным противником, с которого можно было начать, тем самым человеком, чья помощь была мне нужна, чтобы вернуть Ларка в мои объятия. Но он был тем ублюдком, который отравил Полу. Тем жестоким принцем, который однажды станет ещё одним королём, охотящимся на ведьм. Снять эту улыбку с его лица, пусть даже на одно мгновение оказалось слишком, слишком приятно… и что бы я ни сказала и ни сделала, гнилой ублюдок всё равно нуждался во мне, разве нет?

— Я думала, ты хотел, чтобы я говорила? — прошипела я в ответ резким шёпотом; безрассудная глупость этих слов была столь же восхитительна, как и напряжение на его лице. — Прошлой ночью ты, кажется, настаивал, чтобы я открыла рот. Дай знать, если мне следует считать этот приказ отменённым.

— Я не припоминаю, чтобы отдавал какие-либо приказы.

Его голос оставался мягким, пронизанным той тревожной нотой сочувствия Анселета. Тихая ярость, вспыхнувшая в его глазах, рассказывала совсем другую историю.

— Я лишь предложил тебе перестать вести себя как упрямый ребёнок. Похоже, ты игнорируешь этот совет с поистине впечатляющим размахом.

— И что тогда? — мои руки напряглись. Уруз тяжело и обнадёживающе лежал у моего бедра, на расстоянии одного движения от пальцев. — Ты собираешься изменить свой подход, как обещал?

Я ожидала какого-нибудь резкого ответа или, возможно, вспышки обжигающего огня, которой я вполне заслуживала… но на одно неподвижное мгновение Дурлейн лишь смотрел на меня.

Это был тот самый взгляд, которым он смотрел на меня в кладовой Свейнс-Крик. Отчасти раздражение, отчасти пустое недоверие, и самое тревожное — узкоглазый интерес, пригвождающий меня на месте, словно жука, которого собираются изучить и вскрыть. За его спиной гомон не прекращался. Голоса, смех, глухие удары и звон посуды… словно огнерождённый принц и беглая ведьма вовсе не сидели в самом тёмном углу комнаты, измеряя друг друга взглядами и всё глубже и глубже увязая в каком-то безрассудном состязании упрямства.

Я знала, что в этой борьбе могу только проиграть.

Я не отвела взгляда.

— Нет, — наконец сказал Дурлейн, словно придя к какому-то выводу, и хотя его голос всё ещё оставался мягким, это была уже иная мягкость. Не тёплая. Не дружелюбная. Скорее, полная колючек и чертополоха — как тот полушёпот, что звучал в темноте нашей камеры. — Мне мало помогло бы что-то менять. Ты представляешь такую же опасность для самой себя, как и для всего остального мира, и, похоже, одинаково мало понимаешь и то и другое. Оставайся здесь. Я вернусь с сумками.

Чёрная вспышка — и он исчез.

Я осталась сидеть, моргая на пустой стул напротив — не зная, было ли это уступкой или новой атакой, но тревожно уверенная в одном: я только что сделала путь к горе Эстиэн куда более неприятным для самой себя.

Истинный Дурлейн Аверре, холодный и вороновидный, без сомнения, был бы способен выйти из трактира, не заплатив по счетам. С другой стороны, его добродушная маска Анселета и помыслить о таком не могла, сколько бы младших сестёр ни ожидало его в подземельях Лескерона — и потому мне пришлось ещё десять минут стоять у двери, пока этот ублюдок шутил с другими постояльцами, громко рассказывал о своих планах вернуться к горе Аверре и всё больше и больше золота запихивал в руки трактирщику, несмотря на его смертельно смущённые возражения.

Эта щедрость могла бы показаться трогательной, если бы я так ясно не понимала, что это всего лишь тщательно рассчитанная взятка.

Но наконец он закончил прощаться. Я не стала ждать, пока он подхватит свои сумки и догонит меня, а без дальнейших церемоний повернулась к двери. Снаружи, за пределами этой душной комнаты с крошечными окнами, небо было привычного кремнисто-серого цвета, воздух — свежий и прохладный; я ступила на утрамбованную земляную дорогу, втянула в лёгкие глубокий глоток воздуха без запаха дыма…

И оказалась лицом к лицу с тюремным стражником.

Я замерла.

Замер и он.

Мы оба моргнули. Одновременно.

Неподалёку водопады Серебряного Рога продолжали реветь, низвергаясь с утёсов нагорья. За моей спиной голос Хедды поднялся над гомоном, сообщая Дурлейну, что ей жаль трактирщиков, которых он встретит по дороге домой. А в двух шагах передо мной, помятый и сонный, стоял человек, который двенадцать часов назад принёс мне то, что должно было стать моей последней трапезой в этом мире — теперь один, и в его взгляде ясно читалось узнавание.