Чтение онлайн

— Да, да, завтра скажи ей. Рауль идет на дежурст­во, и Валерия, таким образом, будет иметь достаточно времени, чтобы успокоиться Весть, что Отелло женил­ся после попытки утопить свою Дездемону должна обра­зумить ее А вот я не могу понять, как, имея красавца мужа, рыцаря до мозга костей, в то же время жалеть какого-то еврея? Недаром говорят, что сердце женщи­ны— это бездонная пропасть всяких несообразностей.

— Ты неисправим, Рудольф. Такой еврей, как Мейер, остается все-таки очаровательным остроумным че­ловеком, вполне достойным любви. А затем, разве серд­це справляется с происхождением и даже наружностью человека? Пример налицо. Ты не так классически пре­красен, как Рауль, однако я ни за что на свете не про­меняла бы тебя на него, предпочитая тебя, какой ты есть. А думаешь, я меньше любила бы тебя, будь ты еврей?

— Ого! Слава богу, что нет надобности испытывать твою любовь с этой именно точки зрения. Но твои до­воды заставляют меня сложить оружие и признать себя побежденным.

— И хорошо делаешь,— с неудовольствием сказала графиня, отворачиваясь.— Любовь смеется над предрас­судками и гордостью, и я почти жалею, что в наказание тебе не родилась еврейкой.

Экипаж остановился и разговор оборвался.

На следующий день, приехав по утру в дом князя, графиня встретила Рауля, спускавшегося с лестницы в полной форме.

— Ах, как хорошо, что заехала пораньше, хоть раз­влечешь по крайней мере мою фею, которую я покидаю на целые сутки.

— А как себя чувствует Валерия?

— Прекрасно. Она спала, не просыпаясь, и за ночь настолько окрепла, что согласилась даже ехать в поне­дельник в оперу, послушать Патти в Лучии. Я надеюсь, что ты с мужем поедешь с нами.

— Конечно, с удовольствием. А теперь, торопись, не то опоздаешь и попадешь под арест,— смеясь прощалась она.

Валерию она нашла в будуаре. Это был чудный уго­лок, обтянутый белым, затканным серебром атласом и уставленный цветами. Лежа на диване, молодая княги­ня перелистывала подаренный мужем альбом с портре­тами всех знаменитых артистов. Увидев графиню, про­сияла радостной улыбкой и усадила дорогую гостью ря­дом на диван.

— Благодарю, что приехала разделить мое одино­чество. Взгляни, какой интересный альбом подарил мне Рауль. Хочешь смотреть или будем болтать? Я вижу по твоим глазам,— сказала Валерия подруге,— что ты хо­чешь рассказать мне что-то интересное.

Графиня встала, заглянула в комнату рядом и села на место.

— Ты не ошибаешься, я имею нечто сообщить тебе, но так как это скорей тяжелое, чем интересное известие, то я воспользовалась отсутствием твоего мужа, чтобы ты имела время прийти в себя от волнения, которое несом­ненно возбудит в тебе неожиданная новость.

Нервная дрожь пробежала по лицу Валерии.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она, с трево­гой взглядывая на нее.— Что-нибудь о... Самуиле? Умо­ляю тебя, не томи меня. Я не могу выразить, как меня мучает мысль о нем... Что-нибудь случилось с ним?.. Он заболел?

— Нет, нет, успокойся, дорогая моя. Самуил здоров и то, что он теперь сделал, освобождает тебя от всякого упрека совести: он женился!

Она выпрямилась с таким проворством и силой, на которые не была, казалось, способна несколько мгнове­ний перед тем.

— Женился!..— вскрикнула Валерия.— Он осмелил­ся это сделать?!

Глаза ее сверкали и щеки горели, досада и ревность душили ее. Затем она бессильно опустилась на по­душки...

Антуанетта подробно рассказала ей все, чему была вчера свидетельницей. Она знала, что вонзает нож в больное сердце Валерии, но надо же было ее излечить. Давая ей по капле испить эту горькую чашу, она на­деялась ускорить исцеление.

— Я должна еще сказать тебе то, что нам ранее не было известно,— присовокупила графиня.— Вчера, ког­да Марта принесла мне твою записку, я спросила ее, так как ее жених камердинер у Мейера, не знает ли она, на ком женился банкир. И она мне сказала, что во время болезни Самуила биржевой маклер Зильбер- штейн со своим сыном ходили за раненым и, как толь­ко тот выздоровел, он тот час же был помолвлен с Руфью, дочерью Зильберштейна. Когда Марта сообщи­ла тебе, что он жив, Самуил уже с неделю был объяв­лен женихом, но в своем волнении она забыла тебе ска­зать о его помолвке.

— А я, безумная, так обвиняла себя, когда уже забыта им. И он, изменив мне, еще позволил себе быть моим судьей, требовать оправдания и осквернять меня своими поцелуями, будучи уже связан с другой!

Она встала и в лихорадочном волнении стала ходитьвзад и вперед по комнате. Потом вдруг остановилась перед графиней и спросила у нее неуверенным голосом:

— А эта еврейка, на которую он меня променял... красива?

— Да, она чудо, как хороша,— откровенно отвечала Антуанетта. — Вероятно, Самуил понял свое безумие и выбрал себе в невесты эту прелестную соотечественни­цу. И ты, Валерия, со своей стороны должна вырвать из своего сердца эту страницу своего прошлого. Этот страстный и мрачный человек явился в твою жизнь, как тяжелый сон; он стоил тебе стольких страданий и слез, что бог, наконец, сжалился над тобой. А теперь, когда Мейер образумился и женился, ты можешь без малейшего укора совести забыть его, отдать свое серд­це Раулю. Взгляни! — она указала на большой портрет Рауля, висевший над бюро.— Этот привлекательный благородный человек принадлежит тебе, любит тебя страстно, и тысячи женщин завидуют тебе и твоему счастью. Приди же в себя, вспомни гордость твоего древнего и знатного рода. Как княгиня Орохай, ты за­нимаешь теперь подобающее место, и как бы ни был хорош Самуил, ему, право, можно предпочесть такого человека, как Рауль.

Валерия слушала с пылающим лицом. Ревнивые, досадные слезы блестели на ее глазах, и она проворно отерла их.

— Ты права,— сказала она, бросаясь в объятия Ан­туанетты.— Я должна и хочу забыть этого дерзкого че­ловека, который втерся в мою жизнь и отравил ее. Я всей душой отдамся Раулю, чтобы искупить перед ним нравственную вину. Он такой добрый и такой велико­душный, что это будет не трудно.

— Вот это разумно,— ответила графиня, целуя ее в свою очередь.— Но теперь успокойся. Рауль сказал мне, что в понедельник вы едете в оперу и пригласил нас. Выступает Патти, театр будет полон, конечно, и множество любопытных глаз, будет обращено на тебя. Я бы желала, чтобы ты явилась в свет в полном блес­ке своей красоты. К счастью, сегодня лишь вторник, и ты будешь иметь довольно времени, чтобы совершен­но оправиться. В каком туалете ты хочешь ехать?

— Да, это правда, я должна быть как можно эффект­нее, и показать всем, что я счастлива. Я надену синее бархатное платье с серебром и жемчугом с сапфирами, который подарила мне княгиня. Боже мой! — вспомни­ла вдруг княгиня,— отосланы ли парюри, подаренные нам Мейером в день отъезда?

— Представь себе, что нет,— ответила со смущением Антуанетта,— и я даже не знаю, где мой футляр. Я спря­тала их в шкатулку, а затем со всеми этими передря­гами совсем про них забыла.

— Где ты их положила, там они и должны быть, мы сейчас это увидим,— сказала Валерия, идя в спальню.

В нише стоял привинченный к полу массивный ларец из черного дерева, роскошно отделанный резьбой и инк­рустацией. Валерия нажала на пружину и открылись полочки, уставленные футлярами с драгоценностями. Антуанетта нашла, наконец, искомые футляры и откры­ла их, пока Валерия замыкала ларец.

— Надо отдать справедливость, что вещи прекрас­ные,— сказала Антуанетта, заставляя играть камни. — Но они так же будут хороши на смуглой шейке черно­кудрой г-жи Мейер, как и на нас.

— Во всяком случае, они будут на своем месте. Удивляюсь только, что банкир не потребовал обратно столь ценные вещи,— сказала Валерия, зубы которой нервно стучали.

Несмотря на великое решение, сердце ее терзалось, вспоминая о красавице жене Мейера.

— Фу! Не до такой же степени он еврей!.. Пойдем в будуар, я напишу ему записку.

Антуанетта села у письменного стола и написала:

«Милостивый государь! Вследствие различных тре­волнений последнего времени я совершенно забыла воз­вратить вам прилагаемые парюри, из коих одна была вручена мне княгиней Орохай еще до ее свадьбы. Ис­полняя ее поручение только теперь, прошу вас извинить это промедление и мою забывчивость.