Метро 2033. Белый барс
Шрифт:
Когда племянник султана дополз до Латики, он заметил, что его пуля попала ей в живот, и сейчас девочка свернулась в комочек, пытаясь укрыться от этого мира. Он схватил Латику за голову. Ей было больно и страшно. Латика зарычала и оскалила зубы, стараясь отпугнуть Тимура, но ему было все нипочем.
– Не бойся… Больно не будет, – выдавил племянник султана.
Тагир уже понимал, что не успевает. Он руками и ногами упирался в пол, чтобы ускориться, но сил не хватало! Катастрофически не хватало!
Тимур сжал голову ребенка в своих руках, еще раз посмотрел на ее лицо, на котором уже проступило смирение и, молча, без слов, без единого сожаления, со всем своим желанием и удовлетворением от достижения цели, крутанул ее по направлению часовой стрелки…
Время остановилось в зеленых глазах…
Последние воспоминания, записанные в каплях слез, растворились на ее лице. Мудрое лицо Хана. Озадаченность Эжени. Улыбка Тагира. Ветер, за которым было так приятно гоняться по туннелям. Шорох шерстяного покрова барсов. Прикосновения теплых рук. Поцелуи. Забота. Доброта. Серебро чужих слез, и этот мир, на который она смотрела своими зелеными глазами снизу вверх…
В и без того черном сердце убийцы потемнел последний кусочек красного…
Тысячи смертей. Разбитые сердца и умы обрели смысл. Он был доволен. И только после того, как он почувствовал, что пять холодных кинжалов вонзились в его спину, к нему пришло озарение. Слезы не проступили. Такой человек не умел плакать, поэтому он увидел все, что ему было уготовано. Пламя и скорбь. Вечная пытка за то, что каждый раз при выборе жизненного пути он выбирал насилие и жестокость. Страх наконец-то овладел им. Тимур старался сохранить тоненькие ниточки, связывающие его с жизнью, но Тагир умело обрезал эти нити, раз за разом вонзая кинжалы, укрепленные на пальцах перчатки, в его тело. «Нет! Нет!» – хотел кричать убийца Латики, но он уже переступил линию невозврата, только сейчас понимая, что Ад – это навечно!
Часы его жизни все еще тикали…
Отмеряя каждую секунду ударами когтей в и без того изрешеченное тело Тимура, Тагир пытался избавиться от боли. Но она все не уходила и не уходила. Глаза племянника султана уже потускнели, и он до сих пор был жив лишь потому, что Тагир все еще придерживал его, пытаясь как можно дольше не отпускать и доставить как можно больше боли. Ему было невдомек, что большей боли, чем уготовано Тимуру Всевышним, на земле просто не сыскать. И лишь когда силы уже практически оставили самого Тагира, он отпустил врага, последним движением стараясь как можно крепче прижать к себе Латику…
Эпилог
– Ты вспомнил, как тебя зовут?
– Где я?
Молочные, жемчужные, золотые, серебряные. Округлые блики сплошной мозаикой переливались перед глазами. Изувеченный снова пришел в себя. Он выглядел изможденным, дрожал и непроизвольно стонал от того, что доза дурманящих веществ покидала организм – тело жестоко корежила ломка. Впервые в жизни человек испытывал самый большой страх, который только мог быть. Этот страх, этот запредельный ужас словно вобрал в себя все самые худшие моменты из жизни и колошматил по чувствам, не жалея. Кости болели, мышцы сводила судорога – мучения ломали его, сгибали пополам. Изувеченный задыхался, пытался что-то сказать, но мысли тут же испарились, когда из перекошенного в неслышном крике рта снова выплеснулась желчь вперемешку с горькой слюной.
– Ты вспомнил, как тебя зовут? – повторил свой вопрос человек в круглых очках.
В конце концов спазмы и рвота прошли, и изувеченный откинулся на подушку.
– Зачем вы это делаете?
– Я пытаюсь помочь тебе…
– Хватит, я не такой дурак. Я прекрасно понимаю, что ты делаешь со мной…
Лекарь пропустил эти слова мимо ушей.
– Здесь осталось всего пару страниц, позволишь закончить?
– Можно подумать, у меня есть выбор?
– Выбор есть всегда…
Миллионы самых красивых звуков и мелодий одновременно звучали в том месте, сплетаясь в невероятную гармонию. Вокруг было тепло, комфортно, безопасно – никогда мне еще не снились такие сны. Во сне я его и увидел. Хана. Он расплылся в ангельской улыбке и, почему-то, я только во сне смог рассмотреть его и вдоволь наглядеться на это счастливое лицо. Доброта раскосых глаз. Темные грубые волосы. Высокие скулы. И эта постоянная грусть на лице, вселенская печаль от осознания вещей, на которые он не мог повлиять. Мне казалось, что он хотел поделиться всем сразу, но чья-то сила ограничивала его в выборе. Его мысли солнечным светом проливались в мое сознание. Казалось, мы даже рты не открывали, а только парили над чем-то. Между началом и концом, между смертью и вечностью, между прошлым и будущим, между забвением и раем.
Мне о многом хотелось с ним поговорить. А больше всего – попросить прощения за то, что в момент смерти я не оказался с ним рядом.
«Время еще есть. Лучше, думай о тех, кто сейчас рядом. Не переживай за тех, кто ушел. Если их больше нет в твоей жизни, значит, они уже поделились тем, для чего были посланы к тебе. Перестань воспринимать все, что ты видишь, воспринимай только то, что чувствуешь, помнишь?» – транслировались его мысли в моей голове.
Я не знаю, действительно ли это было послание Хана, или мое воображение играло со мной, но наши тела переместились в пещеру подземного источника. На меня накатило знакомое ощущение, что на самом деле я все время был здесь, просто не осознавал этого до конца. Рядом с источником бродил барс, тот самый, что спас мне жизнь. А затем я услышал шум воды и проснулся.
И начался новый день.
Я бы не хотел говорить, что с того момента началась моя новая жизнь. Странно, но, как бы мы не хотели, жизнь не начинается с понедельника или с первого дня месяца, или с нового года. Она просто продолжается. И хотя любая секунда может изменить твое будущее, прошлого уже не переписать. Можно сколь угодно забывать о нем или прокручивать в голове, но оно останется таким же. Нужно принять его и просто жить с этим. Хотя, я уверен, для некоторых людей их прошлое – непосильная ноша, бремя, цепью пристегнутое к разуму.
Поэтому это вовсе не было началом новой жизни. Это было лишь продолжение старой. Но кое-что все-таки изменилось. Страницы в книге судеб действительно перевернулись.
Теперь дождь редко навещал эту землю. Но в тот день его словно заставили, словно приказали собраться в самые крупные капли и ринуться прочь от небес, разбиваясь мелкими брызгами о землю, о выложенные в ряд тела, завернутые в простыни, и о головы тех людей, что машинально складывали их в братскую могилу для последующего захоронения.
Артур абы медленно проходил по краю огромной ямы, оценивая урон, нанесенный остаткам человечества за последнее время. Вдумываться в цифры не хотелось. Вглядываться в лица – тем более. Гора тел, на которой я и сам недавно чуть не прописался, значительно уменьшилась, хотя все еще вызывала ужасные ощущения в груди. Я молился за души тех, кто погиб, и за души тех, кто еще остался жив, чтобы этот дождь, который лил, не переставая, хотя бы частично смыл с них грехи.
Я смотрел на лицо Артура абы и чувствовал себя не ханом Тагиром, коим был уже несколько месяцев, а тем самым пастухом, который пережил всю эту историю. Пастухом, которого несколько месяцев назад нашли на станции Площадь Тукая у бездыханного тела маленькой девочки, сотрясавшегося в спазматическом приступе беззвучного плача, осознавая свою полную беспомощность.