Чтение онлайн

— А ты-то гд была? — допрашивала мать.

— Я за нею по-пятамъ не могла же ходить! Ну, ушла, а потомъ вотъ и плачетъ, — закончила дочь.

— Да ты что же-погубить насъ хочешь? — приставала мать къ плачущей дочери. — Ты, какъ сестра Дарья, видно, хочешь пропасть? Да я тебя теперь прокляну, если ты не выйдешь замужъ, если ты его выпустишь изъ рукъ! Вдь кто теперь тебя такую-то возьметъ? Кому такая-то нужна? Онъ тебя обольстилъ, его ты и заставь на себ жениться!

— Ахъ, maman, что вы ее терзаете еще! — заступалась за сестру Катерина Александровна.

— Не суйся не въ свое дло! — огрызнулась мать. — Тоже, видно, захотлось по дорожк сестеръ пойти! Я теб говорю, Марья, не хнычь! Слезами не воротишь. А ты такъ ему и объяви, что на него въ полкъ жалобу твой отецъ подастъ, если онъ не прикроетъ внцомъ безчестія! Шутка ли, взялъ покатать дочерей благородныхъ родителей, компанію цлую собралъ, и что надлалъ! Жени, говорю я теб, жени его на себ и конецъ, а не то…

Рыданія на мигъ смолкли, и я услышалъ всхлипывающій, прерывающійся голосъ Марьи Александровны.

— Маменька, маменька… онъ тутъ же… тутъ же… сказалъ… что онъ… женатъ!..

— Батюшки мои свты! — воскликнула мать, громко всплеснувъ руками. — Да что же это будетъ такое? Да какъ же ты не разузнала прежде?

Рыданія болзненныя, истерическія начались снова съ удвоенной сизой.

— И будь ты проклята! И не дочь ты мн! — зарыдала теперь и мать. — Съ глазъ моихъ ты уходи!

— Что это вы, maman! Ужъ не ходить ли и ей по Невскому, какъ Даш, мужчинъ ловить! — проговорила Катерина Александровна. — Довольно и одной… Фамилію только срамитъ!.. А Машу еще возьмутъ, пока никто не знаетъ… Вотъ Перцовъ влюбленъ въ нее: онъ не богатъ, у папаши крестнаго подъ началомъ служитъ, его и женить… Все же лучше будетъ, потому Перцовъ и пикнуть не посметъ насчетъ неудовольствія: онъ будетъ радъ, что хоть при такихъ обстоятельствахъ ему съ нами породниться удастся, потому что у палаши крестнаго въ рукахъ вся его карьера и, можно сказать, жизнь…

— Ну, и говорите сами отцу и длайте, что хотите, а я знать васъ не хочу! — крикнула мать.

— И обдлаемъ-съ, только вы не кричите, потому что васъ никто и не боится.

И дйствительно, Перцовъ женился на Марь Александровн, а Катерина Александровна подцпила какого-то богатаго старца въ мужья, и вс сестры — и Даша, ходящая по Невскому, и Маша, гулящая отъ несчастнаго мужа, и Катя, живущая съ богатымъ старикомъ-мужемъ, — продолжали свою жизнь милыхъ бездльницъ.

На свт есть не мало лицъ, которыя имютъ значеніе не сами по себ, а только вслдствіе своихъ супружескихъ отношеній къ разнымъ знаменитостямъ. Это мужья Патти и Жюдикъ, жены Прудоновъ и Тьеровъ. Они какъ будто теряютъ свои собственныя имена и являются чмъ-то безличнымъ, какими-то ненужными хвостами блестящихъ кометъ. Въ Западной Европ гораздо больше знаменитостей, чмъ у насъ, и потому тамъ гораздо больше этихъ мужей Патти и женъ Прудоновъ; но зато у насъ личности подобнаго сорта, будучи супругами даже и не настоящихъ знаменитостей, а какихъ-то двусмысленныхъ выскочекъ, играютъ роль еще боле странную и смшную, чмъ тамъ. Когда вамъ говорятъ: «это мужъ Патти! это жена Тьера!» — вы глядите не безъ нкотораго любопытства, не безъ какого-то непонятнаго интереса на указанныя лица и, можетъ-быть, смотря на нихъ, сознательно или безсознательно стараетесь угадать: каковъ вкус у этихъ знаменитостей, супруги которыхъ представлены вамъ? могутъ ли быть счастливы эти знаменитости, соединивъ свою участь вотъ именно съ этими людьми? какъ относятся эти близкіе люди къ своимъ знаменитымъ супругамъ? и т. д. Но когда вамъ рекомендуютъ: «это мужъ Марьи Александровны», вы непремнно прежде всего спрашиваете: «какой это Марьи Александровны? Кто такая это Марья Александровна?», и если заинтересовываетесь чмъ-нибудь, такъ это именно прежде всего самой Марьей Александровной, а не ея муженъ: имъ можно заинтересоваться только посл и то съ чувствомъ сожалнія или съ чувствомъ омерзнія.

Мужа Марьи Александровны я встртилъ впервые въ маломъ верхнемъ буфет театра Буффъ. Онъ много пилъ шампанскаго и очень громко говорилъ окружавшему его офицерству:

— Ну, что же, и подемте къ француженкамъ!.. И подемте!..

Онъ говорилъ это съ такою напускною развязностью и такимъ задорнымъ тономъ, какъ мальчикъ, желающій доказать, что за это его не выскутъ.

— Кто этотъ господинъ? — спросилъ я у своего пріятеля, завсегдатая театра Буффъ.

— Это же мужъ Марьи Александровны, — отвтилъ онъ, какъ бы удивляясь, что я не знаю этого господина.

— А кто сія Марья Александровна? — спросилъ я.

— Кто Марья Александровна? — повторилъ мой пріятель съ еще большимъ удивленіемъ. — Да неужели же ты не знаешь ея? Это одна изъ этихъ дамъ, одна изъ львицъ петербургскаго полусвта, адвокатъ въ юбк, биржевикъ въ шиньон.

— Но есть же у нея и фамилія, — замтилъ я.

— Не важная фамилія:- Перцова, отвтилъ мой пріятель. — Она извстна въ свт просто какъ Марья Александровна…

«Перцова? Перцова? Знакомая фамилія!» думалось мн, и вдругъ я вспомнилъ о семь господъ Олениныхъ, у которыхъ дочь вышла замужъ за какого-то Перцова и ее звали тоже Марьей Александровной. Но не можетъ быть, чтобы это была она. То была малообразованная, мало развитая, далеко не умная барышня. Гд же ей быть адвокатомъ въ юбк, биржевикомъ въ шиньон! Я сообщилъ моему пріятелю, что я когда-то жилъ у нкіихъ господъ Олениныхъ и…

— Ну да, это и есть ихъ дочь! — перебилъ онъ меня. — Значитъ, ты можешь прямо хать къ ней и возобновить знакомство. Личность интересная и далеко не лишняя въ числ знакомыхъ. Какія дла обдлываетъ!

— Ну, положимъ, длъ у меня нтъ, да и неловко такъ съ втру пріхать въ гости, — сказалъ я.

— Къ ней-то? — воскликнулъ мой пріятель со смхомъ. — Да въ ней просто съ улицы можно пріхать и познакомиться, а у тебя даже нкоторыя права есть на знакомство, старыя отношенія къ ея семь. Нтъ, ты създи. Ей-Богу, пригодится. Вдь у нея ты кого встртишь: заслуженныхъ старцевъ, высокомудрыхъ администраторовъ, золотую молодежь, цвтъ петербургскихъ дльцовъ и кутилъ. Это, братецъ, матеріалъ, твои бифштексы… Помнишь, Гейне называетъ людей своими бифштексами, а ужъ у Марьи ли Александровны не насмотришься на людей!

Я не ршилъ ничего: мн и хотлось хать къ ней, и не хотлось. Я сознавалъ, что матеріалъ для беллетриста въ ея салон можетъ найтись обильный, и въ то же время чего-то боялся. Но какъ бы то ни было, у меня изъ головы не выходилъ одинъ вопросъ: «какъ могла глупенькая барышня сдлаться такимъ дльцомъ? или она вдругъ поумнла?» Отвтъ на вопросъ получился случайно: посщая часто театры, я однажды увидалъ-въ одной изъ ложъ белъ-этажа молодую женщину, сидвшую, повидимому; со своею компаньонкою, эта женщина была вся въ черномъ бархат, очень декольтирована, очень эффектно причесана, съ оригинальной накидкой изъ черныхъ кружевъ на голов въ вид испанской кружевной мантильи, ниспадавшей на ея обнаженныя плечи, шею и грудь. Она сіяла той красотой, которая дается не одною природою, а и долгимъ сидньемъ у зеркала, долгими усиліями горничныхъ и кауферовъ. Во всей ея фигур, въ чертахъ лица, въ скромно опущенныхъ глазахъ, въ жестахъ, которыми она встрчала поминутно входившихъ въ ней въ ложу мужчинъ, было одно выраженіе покорности и смиренія. Она походила на прелестную молодую вдову, которая все еще оплакиваетъ мужа и которую насильно привезли въ театръ, чтобы немного развлечь, — но, — увы! — напрасно, такъ какъ она можетъ покориться вол другихъ, но развеселиться не можетъ. Я долго любовался ею, и въ моей памяти вставало какое-то смутное воспоминаніе: я видлъ гд-то, когда-то эту женщину, но видлъ ее въ другомъ вид.

— Ну, хороша? — вдругъ раздался надъ моимъ ухомъ вопросъ.

Я повернулъ голову и увидалъ своего пріятеля, который говорилъ мн о Перцовой.

— Да! Кто это? — спросилъ я.

— Не узналъ?.. Да это же и есть Марья Александровна! — отвтилъ онъ.

— Она? — почти воскликнулъ я. — Да разв это дама полусвта! Разв это кокотка! Это воплощеніе грусти, смиренія и покорности!

— А! нареченный папаша крестный вотъ уже цлый мсяцъ упрямится и не хочетъ хлопотать о. дльц іерусалимскаго дворянина Іоанна Авраамовича Шмулевича! Мы дв недли никуда не вызжали, лежали въ постельк и никого не принимали, даже наречённаго папашу крестнаго. Потомъ нашъ извстный медикъ Петръ Платоновичъ Золотовъ, призванный къ постели больной, нашелъ, что болзнь заключается въ опасномъ и упорномъ разстройств нервовъ и что нужно черезъ силу развлекать больную, если не желаютъ, чтобы развилось нчто въ род тоже упорной и опасной меланхоліи. Вслдствіе этого ее вывезли, какъ изволишь видть, въ театръ, но онъ ей не доставляетъ удовольствія, она сидитъ въ немъ поневол, по приказанію доктора, хотя она сама сознаетъ, что это не поможетъ… Да что я говорю! Пойдемъ, она все это теб сама разскажетъ…

И мой пріятель насильно потащилъ меня въ ложу къ Марь Александровн, прежде чмъ я усплъ опомниться.

— Вы меня простите, Марья Александровна, — сказалъ онъ, таща меня къ ней въ ложу: — медвдя знакомаго къ вамъ привелъ, еще барышней смялись надъ его звроподобіемъ.

Онъ назвалъ мою фамилію.

— Я и такъ бы сейчасъ узнала! — проговорила она, протягивая мн съ улыбкой руку. — Я васъ знала въ хорошія времена, когда еще жилось такъ беззаботно — весело. Можетъ-быть, это было глупо и наивно, но, право же, было лучше.