Чтение онлайн

Но рядомъ съ ней или, врне сказать, за ней стоялъ субъектъ, заинтересовавшій меня. Этотъ субъектъ былъ мужъ Марьи Александровны.

Въ нашемъ обществ существуетъ масса мелкихъ чиновничьихъ семей, гд нжные родители холятъ и лелютъ, кормятъ лакомымъ кусочкомъ и обучаютъ въ гимназіяхъ какихъ-нибудь любимчиковъ-сынковъ, но въ то же время эти едва сводящіе концы съ концами, въ сущности очень добродушные и даже честные по-своему люди, твердятъ денно и нощно, при всякомъ удобномъ и неудобномъ случа, этимъ любимчикамъ-сынкамъ: «Голубчикъ, веди ты себя скромне! Сторонись ты отъ озорниковъ-товарищей! Бду наживешь ты только съ ними! Да на людей-то смотри ты поласкове! Ласковый теленокъ двухъ матокъ сосетъ! Тоже не знаешь, гд найдешь, гд потеряешь! Бросишь хлбъ назади, а онъ очутится впереди! Начальству-то будь ты покоренъ! Начальство знаетъ, что длаетъ! Ты съ людьми хорошъ и они съ тобой хороши!» И все это говорится съ лаской, при всхъ этихъ наставленіяхъ раздаются поцлуи, гладятъ мальчика по головк, ты, молъ, у насъ паинька! И растетъ мальчикъ румяный, выхоленный, заласканный и самъ такой тихій, предусмотрительный, нжный, мягкосердечный, мухи не обидитъ. Но чмъ тише и мягче онъ, чмъ больше смотритъ «красной двушкой», чмъ боле онъ конфузится при каждой мелкой шалости, тмъ боле мирволить ему начальство въ училищ. Онъ, можеть-быть, тупъ, но онъ усерденъ; онъ, можетъ-быть, лнивъ, но онъ отличнаго поведенія; его переводятъ изъ класса въ классъ за благонравіе, если не за успхи; ему даютъ мсто за добрыя качества, но не за знаніе и не за умъ. Въ такой обстановк и въ такихъ условіяхъ въ откормленномъ теленк сильно развивается склонность къ мечтамъ о разныхъ благахъ и лнь для упорнаго труда къ пробиванію пути къ этанъ благамъ: избалованному мечтателю все кажется, что эта блага ниспадутъ на него сами собою, какъ манна небесная, и если онъ что-нибудь длаетъ для достиженія ихъ, такъ это только то, что онъ ходить аккуратно на службу, усердно вскакиваетъ и краснетъ передъ начальствомъ, пополняетъ мелкія порученія какой-нибудь начальнической экономки, вздыхаетъ, проходя съ опущенными взорами передъ дочерью начальника, однимъ словомъ играетъ роль цломудренной невсты, плняющей выгоднаго жениха. Такой невстой, плняющей выгоднаго жениха, былъ и мужъ Марьи Александровны до своей женитьбы. Служа или, врне сказать, посщая мсто службы, онъ прислуживалъ всмъ, краснлъ передъ всми и вмсто дла писалъ стихи «къ ней», длалъ росчерки подъ своею подписью, выводилъ затйливые вензеля и ждалъ, когда его женятъ за благонравіе и цломудріе. Невста, о которой онъ мечталъ и боятся мечтать, была Марья Александровна, дочь его ближайшаго начальника, названная крестница одного высокопоставленнаго лица. Два раза онъ поднялъ ей со вздохомъ платокъ въ церкви, три раза онъ удостоился въ клуб подержать ея шарфъ, одинъ разъ въ Свтлое Христово Воскресенье осмлился поцловать ей ручку — этого было довольно для самыхъ невроятныхъ грезъ, для писанья двухъ сплетенныхъ между собою вензелей, изъ которыхъ одинъ былъ его, а другой ея вензель. И вдругъ, о счастіе! мечты сбылись: его пригласили въ домъ къ его начальнику, его оставили съ нею наедин, ему дали понять, что онъ можетъ «осмлиться». Онъ «осмлился» и наречённый крестный папаша двушки сказалъ ему:

— Я буду васъ имть въ виду!

Марья Александровна была не изъ трусливыхъ, но она боялась той минуты, когда ей придется объяснить молодому мужу, что она далеко не такъ чиста и невинна, какъ кажется. Волненіе ея къ концу свадебнаго вечера возросло до того, что она, оставшись съ-глаза на-глазъ съ мужемъ, расплакалась и въ слезахъ начала говорить, что ее погубили. Его такъ тронули ея слезы, что онъ и самъ всплакнулъ, обнимая ее, и только шепталъ:

— Богъ съ ними! Богъ съ ними!

Все, такимъ образомъ, обошлось какъ нельзя лучше и даже придало особенную поэзію любви молодыхъ супруговъ, плакавшихъ, въ объятіяхъ другъ у друга.

Такимъ же мягкимъ и покладистымъ мужемъ оказался Александръ Семеновичъ Перцовъ, когда названный крестный отецъ его жены сталъ слишкомъ часто посщать ихъ, усылая при этомъ Перцова то съ какими-то порученіями, то въ театръ, то, наконецъ, просто въ командировки. Ему прибавляли жалованье, ему длали подарки, и онъ быль доволенъ, потому что оцъ теперь былъ, въ сущности, обезпеченъ на будущее время и застрахованъ отъ всякой необходимости работать, а работа была для него всегда какимъ-то пугаломъ, чмъ-то грязнымъ и утомительнымъ, чмъ-то отрывающимъ человка отъ спокойствія и отнимающимъ время у удовольствій. Истиннымъ счастіемъ онъ считалъ: спокойствіе, праздность, посщеніе театровъ, прогулку по Невскому на рысак, ужинъ съ товарищами въ трактир, хорошую одежду, интрижку «съ двочками», какъ онъ выражался самъ. Теперь это все стало доступно ему, и онъ даже не сердился, когда на него иногда набрасывалась съ какой-нибудь бранью или упреками Марья Александровна, раздраженная чмъ-нибудь.

— Ну, цыпка моя, душонокъ мой, опять тебя разсердилъ кто-нибудь! — успокаивалъ онъ ее. — Ну, давай твои лапки, я ихъ расцлую! Царица ты моя ненаглядная!

И онъ цловалъ ея руки, становился передъ ней на колни, гладилъ ея ножки своими красивыми руками, заигрывалъ съ нею, какъ съ капризнымъ ребенкомъ. Иногда онъ былъ противенъ въ эти минуты даже ей; иногда же она, разнузданная и привыкшая къ разгулу, съ циничнымъ смхомъ говорила:

— Вотъ и хорошо, что у меня мужъ подъ рукой. — Эта фраза: «Мужъ подъ рукой» быстро распространилась въ кружк Марьи Александровны, и съ той поры Перцова иначе и не звали, какъ «Мужемъ подъ рукой».

По-своему онъ былъ счастливъ. Но онъ былъ трусъ по натур, по воспитанію — и это его погубило.

Праздность есть мать всхъ пороковъ, говоритъ прописная истина, но у этой матери рождается еще боле дтей, когда она сама является дочерью избалованности, изнженности, закормленности. Александръ Семеновичъ, выхоленный, избалованный, изнженный съ дтства, стремился къ праздности, какъ къ высшей цли въ жизни, но, достигнувъ этой цли, онъ началъ мечтать о наслажденіямъ, объ удовольствіяхъ, объ удовлетвореніи своихъ животныхъ инстинктовъ, которые такъ сильно развиваются въ здоровомъ, откормленномъ, взлелянномъ организм. На это были нужны деньги, и онъ доставалъ ихъ пригоршнями изъ кармановъ жены. Жена не морщилась, не возражала, пока онъ былъ еще нуженъ ей, какъ мужъ подъ рукой. Но чмъ больше расширялся кругъ ея знакомыхъ, ея поклонниковъ, ея обожателей, чмъ больше она чувствовала любви къ нажив, къ крупнымъ кушамъ, тмъ чаще пробуждался въ ней вопросъ:

— За что я его кормлю?

Чмъ настойчиве повторялся этотъ вопросъ, тмъ чаще и тмъ зловще длались сцены между мужемъ и женой изъ-за денегъ. Онъ пробовалъ успокоивать ее своими ласками, но эти ласки уже были ей не нужны; онъ потерялъ для нея даже значеніе хорошенькаго юноши, такъ какъ около нея стояло, цлое полчище боле молодыхъ и боле красивыхъ юношей. Она стала говорить ему:

— Подите, вы мн противны!

Тогда онъ, слабохарактерный и мягкосердечный, сталъ рыдать и умолять ее при каждомъ вопрос о лишнемъ рубл. Этого было довольно, чтобы она почувствовала ясно свою силу надъ нимъ и стала третировать его, какъ лакея.

Въ одну изъ бурныхъ сценъ она разгорячилась до того, что дала ему пощечину: онъ прислъ и заплакалъ; она выгнала его вонъ изъ своей комнаты, и онъ пошелъ прямо въ трактиръ и напился тамъ до безчувствія. Съ этой минуты начался новый фазисъ его семейной жизни. Его, въ его собственной квартир, сталъ ругать и осмивать каждый, кто хотть; онъ потуплялся, молчалъ, пропускалъ все мимо ушей и, въ конц-концовъ, напивался съ горя.

Иногда поклонники Марьи Александровны, чтобы за что-нибудь отомстить ей, затягивали его въ свою компанію, подпаивали его и пробовали подстрекнуть его къ бунту.

— Мы удивляемся, Александръ Семеновичъ, — говорили ояи ему:- какъ вы терпите все въ своемъ дом! Вдь вы мужъ! Вы нмете право выгнать изъ своего дома всхъ непріятныхъ вамъ гостей…

— И она уйдетъ, и она уйдетъ съ ними! — бормоталъ онъ, опуская голову.

— Уйдетъ! Что вы говорите! Да вы, по праву мужа, по этапу можете ее вытребовать откуда бы то ни было и заставить жить съ собою, — замчали ему.

— Да она меня самого выслать можетъ, — бормоталъ онъ. — Связи у нея…

— Ну, и пусть вышлетъ, а вы ее по этапу къ себ потребуйте, — совтовали ему. — Да если вы вздумаете власть показать, она по вашей дудк плясать будетъ и ея крестный, что ли, папаша у васъ по струнк будетъ ходить. Вы ободритесь только, смлости наберитесь…

— Нтъ-съ… гд мн! — уже плакалъ онъ. — Я тряпка! Я погубленный человкъ! Она меня обманула! Она меня за мужа не считаетъ!

— Потому и не считаетъ, что вы сами не хотите поставить себя иначе въ дом! — подзадоривали его. — А вы вотъ пойдите къ ней, прикрикните на нее, нашумите побольше, сломайте что-нибудь… Да вы выпейте для храбрости! Эхъ, вы, трусъ!

— Я не трусъ… а она меня погубила!..

— Ну, вы и отплатите ей, а то еще и не то будетъ! Вдь она васъ выгонитъ еще когда-нибудь, что тогда будетъ? Вдь вы нищеты боитесь?

— Я никакъ не могу-съ въ нищет жить…

— А будете, если она васъ выгонитъ! А вотъ если бы вы теперь пришли къ ней да прикрикнули бы на нее, она и дала бы вамъ крупный кушъ. Хоть обезпечили бы себа на время!

Запугиванья, совты и подзадориванья пьяной компаніи шутниковъ доводили, наконецъ, Александра Семеновича до того, что онъ набирался пьянаго задора и шелъ въ жен въ буйномъ настроеніи.

— Вамъ что нужно? — раздавался гнвный вопросъ жены при его появленіи.

— Я пришелъ… Какъ ты смешь… — начиналъ мужъ, тараща пьяные глаза.

— Вы пьяны? Идите вонъ! — приказывала жена.

— Я мужъ!.. я по этапу! — бормоталъ онъ, сжимая кулаки.

— Вонъ! — еще разъ звучало надъ нимъ.

— Я тебя… въ бараній рогъ! Я мужъ… по этапу! — бормоталъ онъ, хватаясь за первую попавшуюся вещь.

Раздавался гнвный звонокъ жены.

— Заприте его куда-нибудь! — приказывала она явившемуся слуг.

Слуга бралъ въ охапку барахтавшагося и кричавшаго барина и исполнялъ приказаніе барыни, присоединяя къ этому нсколько толчковъ и пинковъ пьяному бдняку отъ себя.