Чтение онлайн

Посл одной изъ такихъ сценъ Марья Александровна встртила названнаго крестнаго папашу со слезами и вриками.

— Вышлите, вышлите его изъ Петербурга!

— Кого? За что? Успокойся! — волновался старецъ, ничего не понимая.

— Мужа, мужа вышлите! — топала она ножкой.

— Да за что? — тревожно спрашивалъ старецъ.

— Я не хочу его видть! — кричала она.

— Да этого нельзя! — уговаривалъ старикъ.

— А я хочу, я хочу, чтобы его выслали! — сердилась она.

— Да какое же я имю право высылать людей изъ Петербурга? — пожималъ плечами старикъ.

— Ну, хлопочите, чтобъ удалили, хлопочите! — кричала она. — Никакой пустой просьбы не хотите исполнить, а говорите, что любите! Противный! Меня бить, тиранить, позорить онъ будетъ, а вамъ ничего! Чтобы завтра же онъ былъ высланъ!

— Успокойся! Успокойся! — уговаривалъ ее старецъ. — Ну, въ командировку я могу назначить… Правда, онъ ничего не уметъ длать… Ну, перевести его можно въ другой городъ… конечно, его тамъ скоро выгонятъ…

— Выслать, выслать его! — плакала она капризными слезами.

— Да ты успокойся! Развести васъ лучше всего!

Старецъ даже просіялъ, озаренный этою геніальною мыслью. Марья Александровна вдругъ успокоилась и совсмъ серьезно спросила:

— Онъ денегъ за это потребуетъ?

— Зачмъ. Можно все такъ устроить… ну, тамъ причины найти… Я заплачу за разводъ… Тогда ты будешь моя!

Марья Александровна залилась смхомъ.

— Ахъ, какая я двочка! Какъ это мн самой не пришло въ голову! Что же надо длать?

— Мы все устроимъ; я поговорю съ нашимъ юрисконсультомъ, — въ нашемъ правленіи есть отличный юрисконсультъ, молодой человкъ съ серьезными знаніями. И старецъ исполнилъ свое общаніе.

Въ одинъ прекрасный день Александру Семеновичу дали неожиданно денегъ и послали его въ маскарадъ; тамъ его заинтриговала маока и зазвала его ужинать въ одинъ изъ ресторановъ; они помстились въ отдльномъ кабинет и остались t^ete-`a-t^ete, какъ вдругъ ихъ интимная бесда была нарушена случайно открывшими двери людьми. Черезъ недлю посл этого начато Марьею Александровною дло о развод ея съ Александромъ Семеновичемъ, который обвинялся въ неврности. Свидтелей было не мало, все пошло, какъ по маслу, и черезъ годъ Марья Александровна была свободна: таинственная маска, свидтели, юрисконсультъ и еще нсколько лицъ нолучили вознагражденіе. Безъ награды остался только Александръ Семеновичъ, потерявшій и жену, и мсто.

— Я вамъ отказываю за безнравственность! — говорилъ ему начальникъ. — Я не терплю безнравственныхъ людей на служб. Вы сдлали скандалъ на весь городъ. Ваше имя стало сказкой города! Стыдитесь!

Александръ Семеновичъ былъ убитъ: съ дтства онъ преуспвалъ везд и во всемъ за благонравіе и вдругъ его выгоняютъ со службы за безнравственность.

Какъ-то разъ лтомъ судьба забросила меня въ небольшой загородный ресторанчикъ. Проходя черезъ буфетную комнату, я увидалъ знакомое мн лицо — господина съ нсколько опухшей физіономіей пьющаго человка, въ черезчуръ модномъ, хотя и дешевенькомъ лтнемъ плать изъ безвкусной клтчатой матеріи, въ голубенькомъ галстучк, повязанномъ бантикомъ, съ бронзовою цпочкою и бронзовыми брелоками на жилет. Онъ походилъ на прифрантившагося лакея съ завитыми и напомаженными волосами, съ угловатыми ухватками лютаго сердцеда. Это былъ Александръ Семеновичъ Перцовъ, значительно постарвшій въ послднія пять лтъ, но зато молодившійся и бодрившійся боле, чмъ въ т годы, когда я зналъ его еще довольно юнымъ. Онъ пилъ и закусывалъ, помахивая тоненькой тросточкой съ стекляннымъ голубымъ шарикомъ вмсто набалдашника. Онъ меня узналъ тоже сразу и развязно подошелъ ко мн.

— А, монъ шеръ, какими судьбами попали въ наши Палестины? — проговорилъ онъ, пожимая мн руку.

— Гулялъ съ компаніей по островамъ, усталъ и зашелъ сюда отдохнуть и выпить чаю, — сказалъ я. — А вы разв здсь живете?

— Да. Шатошка тутъ недалеко! — отвтилъ онъ. — Я вдь теперь танцую!

— To-есть, какъ это танцуете? — спросилъ я.

— А такъ: тру-ля-ля, тру-ля-ля! — нахальнымъ тономъ проплъ онъ, заложивъ пальцы за проймы жилета и принимая позу канканера. — Полно горевать! Плюю я на горе! Молодъ, значить, и веселись!

Отъ него несло водкой. Я поспшилъ за своими пріятелями въ другую комнату, куда уже намъ подали чай.

— Что, этотъ господинъ часто бываетъ у васъ здсь? — спросилъ я слугу.

— Да почитай, что кажинный день, — отвчалъ онъ. — День здсь, вечеръ въ Шато-де-флёр, а потомъ…

Половой засмялся.

— Все съ женскимъ поломъ хороводятся!

— Еще, врно, не все пропилъ или служитъ гд-нибудь? — спросилъ я.

— Извстно-съ, канканъ пляшутъ, этимъ и кормятся. Господа очень одобряютъ и награждаютъ. Со многими даже на дружеской ног изъ настоящихъ господъ. Ну, тоже и женскій полъ къ нимъ пристрастны, потому человкъ оне еще въ сил, самыхъ, то-есть, надлежащихъ лтъ. Только хмелемъ ужъ очень шибко зашибаются. Иной разъ сами свою пользу отъ себя теряютъ. А то дло ихъ выгорло бы…

Слуга еще долго распространялся о новой профессіи Перцова, какъ о серьезномъ и выгодномъ занятіи, приводя въ подтвериденіе своего мннія доводы въ род того, что Перцовъ всмъ пользуется даромъ и, даже совсмъ напротивъ, ему же платятъ за то, что онъ всмъ пользуется.

— Вотъ ужъ можно сказать и пьянъ, и сытъ, и всячески ублажаемъ на чужой счетъ, — продолжалъ слуга. — Такъ нтъ, мало, напьется иной разъ такъ отъ себя, что все спуститъ, изваляется, образа человческаго не иметъ. Ну, а, конечно, ни господамъ, ни женскому полу это не нравятся, гоняютъ тоже. Такъ-то вотъ ужъ которое время колесомъ это у него все идетъ, то кверху, то книзу, одно слово — фортуна. А все отъ необузданности, потому человкъ тоже узды требуетъ, чтобы по своей коле идти и все въ мру длать.

Еще разъ, очень недавно, промелькнулъ передо мной этотъ бездльникъ. Онъ уже служилъ фактотумомъ и жилъ на иждивеніи у одной пожилой женщины, промышлявшей въ столиц однимъ изъ самыхъ позорныхъ занятій. Я его встртилъ у Бореля, наряднаго, развязнаго, наглаго и потолствшаго. Онъ пилъ какой-то ликеръ въ обществ одного юнца изъ нашей золотой молодежи и говорилъ громко:

— Вы не безпокойтесь! Я обдлаю это дльце! Отъ нашихъ рукъ ужъ не уйдетъ! Днемъ позже, днемъ раньше, а завербуемъ.

Говорятъ, онъ обдлываетъ, ничего не длая, катаясь на рысакахъ и попивая дорогія вина на чужой счетъ, тысячныя комиссіи.

Одинъ изъ первыхъ встртившихся мн въ жизни бездльниковъ былъ чисто русскимъ человкомъ. Звали его Псоемъ Сысоевичемъ Расторгуевымъ. По званію онъ былъ купецъ; по роду торговли онъ былъ хлбный торговецъ. У него было въ одномъ изъ нашихъ провинціальныхъ городовъ нсколько лабазовъ, мелочныхъ и овощныхъ лавокъ. Жилъ онъ въ собственномъ своемъ дом, но проводилъ все время зимою въ лабаз, лтомъ у дверей лабаза. Я его зналъ въ теченіе тридцати лтъ и постоянно видлъ сидящимъ на одной и той же скамейк, выкрашенной голубою краской, съ шашечной доской посредин сиднья. Когда бы я ни приходилъ сюда, я заставалъ его на этой скамь, или со стаканомъ чаю въ рукахъ, или передвигающимъ лниво шашки, или съ руками, сложенными на брюх, въ состоянія полнаго спокойствія.

Въ народ его звали «идоломъ» и, дйствительно, это было самое подходящее для него названіе.

Псой Сысоевичъ имлъ большія денежныя средства, но онъ нажилъ свои капиталы не самъ, такъ какъ купцы Расторгуевы — его предки — издавна слыли первыми богачами въ город. Онъ только шелъ по дорожк, протоптанной отцами, и умножалъ свои доходы. Впрочемъ, я неправильно выразился: онъ не умножалъ даже своихъ доходовъ, а только смотрлъ, какъ они умножались. Въ извстное время его приказчики, повренные и агенты скупали по дешевой цн хлбъ у крестьянъ; въ извстное время къ нему прізжали промотавшіеся помщики и обнищавшіе крестьяне продавать хлбъ ниже дйствительной рыночной цны; въ извстное время его служащіе увозили скупленный за безцнокъ хлбъ для продажи его по дорогой цн. Онъ говорилъ про эти торговыя операціи, что это «заведенная машина», что «такъ это все колесомъ и идетъ». Посл каждой подобной сдлки ему привозились отчеты; онъ пересчитывалъ деньги и запиралъ ихъ въ сундукъ. По минованіи надобности въ наличныхъ деньгахъ, онъ посылалъ приказчика купить т или другія процентныя бумаги, пересчитывалъ эти бумаги и запиралъ ихъ въ сундукъ. Этимъ и оканчивались вс его дла: заведенная машина работала изъ года въ годъ одинаково, ровно, безъ исправленій, безъ починокъ. Каждую изъ своихъ дловыхъ операцій онъ совершалъ не безъ усилій, кряхтя, вздыхая и охая. Съ кряхтньемъ, вздохами и оханьями пересчитывались деньги, отпирался и замыкался сундукъ, выслушивались отчеты приказчиковъ, велись переговоры съ. постителями, и чмъ больше отрастало его брюхо, чмъ сильне заплывали жиромъ его глаза, чмъ значительне отвисалъ его подбородокъ, тмъ больше кряхтнья, вздоховъ и оханій вылетало изъ его груди при каждомъ движеніи. Казалось, онъ несъ непосильное и тяжелое бремя и этимъ бременемъ была его собственная утроба.