Чтение онлайн

Въ жизни «идола» былъ только одинъ и то весьма непродолжительный періодъ тяжелой я утомительной дятельности. Этотъ періодъ начался съ того памятнаго дня, когда отецъ «Псойки» замтилъ однажды жен, что «пора начать обучать ихъ лоботряса и оболтуса грамот». Лоботрясъ и оболтусъ былъ не кто иной, какъ Псой Сысоевичъ или Псойка, какъ называлъ его отецъ, или Псоинька, какъ называла его мать, или идолъ, какъ его тайкомъ называли уже и тогда сидльцы, приказчики, мальчики и слуги. Когда родитель оболтуса изрекъ эту знаменательную фразу, мать оболтуса быстро заморгала глазами, а самъ оболтусъ сталъ натирать кулаками свои глаза и черезъ минуту въ комнат начался цлый концертъ плача и причитаній.

— Единственное родное дтище изъ дому гонять станемъ! Начнутъ его шпынять разные оглашенные разбойники! Заморятъ его проклятые стракулисты! Кто его, голубчика нашего, тамъ приласкаетъ! Со сволочью разною компанію водить будетъ!

Въ этомъ род полился цлый потокъ жалобъ со стороны матери.

— Намедни Ваську Терешина въ школ такъ избили, что подъ глазомъ во какая шишка вскочила! А Митьку Власьева инспехторъ поролъ-поролъ, такъ что тотъ два дня ссть не могъ! Не свои, такъ и порютъ, а я тоже не дамся всякому голоштанному! Имъ деньги вонъ какія платятъ, а они порютъ!

Въ этомъ род соплъ оболтусъ, капризно махая руками и болтая ногами.

Но глава семейства стукнулъ по столу кулакомъ и крикнулъ:

— Молчать!

Плачъ стихъ.

— Яйца курицу учить вздумали! — раздражительно продолжалъ родитель. — Захочу — въ Сибири учиться будетъ, не захочу — болваномъ безграмотнымъ вкъ скоротаетъ!

Жена и сынъ, присмирвъ, слушали поучительныя рчи главы семейства. Гнвъ родителя понемногу утихъ.

— Чего разревлись? — боле мягкимъ тономъ продолжалъ онъ. — Нешто я не знаю, какъ мн надо своего сына воспитать? Капиталовъ у насъ, что-ли, нтъ, что я стану его по улицамъ гонять? На домъ учитель ходить будетъ, пока нужно. Не Богъ-всть чему и учить-то нужно. Для своего обихода ученье нужно, а не для чего другого.

У матери оболтуса и у самого оболтуса отлегло на душ. Ученье дома не могло существеннымъ образомъ измнить строя жизни оболтуса, а жилъ онъ до этой поры такъ: вставалъ онъ со своей мягкой пуховой постельки въ девятомъ часу: умывался и оснялся крестнымъ знаменіемъ; одвался и причесывался при помощи старой няньки, пилъ чай съ калачиками, сайками, кренделями и домашними булками; въ дурную погоду сидлъ и смотрлъ, какъ вышиваетъ двка Акулька, какъ вяжетъ чулокъ нянька, какъ гадаетъ на картахъ, или хозяйничаетъ, или шьетъ пелены мать; въ хорошую погоду выходилъ въ теплой одежд, въ высокихъ сапожкахъ на дворъ или на улицу и смотрлъ, какъ дерутся мальчишки, какъ они играютъ въ бабки, въ лапту или въ городки, какъ кучеръ чиститъ лошадей и моетъ экипажи, какъ прачка полощетъ блье на пруду; потомъ, въ двнадцать часовъ онъ обдалъ и опять смотрлъ на вязанье, на шитье, на вышиванье, на гаданье, на драку, на чистку лошадей, въ пять часовъ опять ли и пили чай, а затмъ шло опять смотрнье на чужія занятія; вечеромъ ужинали и пили чай; а потомъ няня раздвала его, гладила ему грудку и животикъ, ублажала его сказками, крестила его, бормоча: «да воскреснетъ Богъ и расточатся врази Его», и онъ засыпалъ. Въ субботу, утромъ, вся семья вмст отправлялась въ домашнюю баню, гд старая няня парила и оболтуса, и его отца, и его мать. Подъ праздники, вечеромъ, вся семья здила въ церковь монастыря къ вечернямъ и ко всенощнымъ. Въ праздники, утромъ, вся семья здила въ ту же церковь къ обднямъ. Праздники отъ будней отличались еще тмъ, что ли еще больше, пекли два пирога, и съ рыбой, и съ вареньемъ, и подавали на столъ разныхъ сладостей. Блый и румяный, высокій и толстый не по лтамъ, съ коротенькими пальцами, съ ямочками на щекахъ, на рукахъ и на подбородк, оболтусъ смотрлъ лоснящимся упитаннымъ тельцомъ и почти никогда не хворалъ, не считая тхъ случаевъ, когда онъ мучился животикомъ. Нянька говорила, что это «съ глазу», а потому доктора въ такихъ случаяхъ не приглашали, а просто нянька спрыскивала больного съ уголька богоявленской водицей, растирала ему рукой съ полчаса животикъ въ одну сторону, поила его настоемъ какой-то горькой травы и укрывала тремя одялами и лисьей шубой. На слдующій же день болзнь проходила и приступы ея длались съ годами все рже и рже: должно-быть животикъ оболтуса все боле и боле привыкалъ и къ дурному глазу, и невообразимой смси поросятъ подъ хрномъ со сметаною, домашняго кваса съ ледкомъ, пироговъ съ солеными груздями и соленой рыбой, борщей со свининою, кислыхъ щей съ жирною грудиною, бараньихъ боковъ съ кашею и тому подобныхъ яствъ. Оболтусъ, въ сущности, никогда не игралъ, такъ какъ у него характеръ былъ степенный и боле созерцательный, такъ какъ у него не было охоты утомлять себя и такъ какъ у него не было товарищей, а были подъ рукою только «мальчишки», «сволочь», «сиволапые». Онъ любилъ только смотрть, какъ играли, или занимались, или дрались другіе и потому устраивалъ для себя цлые спектакли. Онъ садился у воротъ отцовскаго дома и приказывалъ;

— Эй, вы, что въ бабки не играете!

Мальчишки начинали играть въ бабки: онъ смотрлъ на нихъ и улыбался.

— Ванька, Ванька, вонъ Костька идетъ! Отдуй его, подлеца, чтобъ не жилилъ, какъ третьеводнясь! — слышалась новая команда.

Начиналась драка: онъ смотрлъ на нее и у него разгорались глазенки.

Иногда кто-нибудь изъ мальчишекъ докладывалъ ему:

— А сегодня кучеръ Семенъ крысу во какую Жучкой травилъ. Ужъ было потхи!

Оболтусъ начиналъ тяжело дышать и сопть отъ волненья и шелъ въ кучеру Семену.

— Ты это чего крысу безъ меня затравилъ? — упрекалъ его оболтусъ. — Вотъ возьму да тятеньк пожалуюсь!

— Да вы еще почивали, Псой Сысоичъ, — объяснялъ кучеръ Семенъ. — Другую поймаю — позову васъ. У насъ этого добра много при хлбномъ дл находится.

И точно, на слдующій же день для Псоиньки устраивали травлю.

Любилъ онъ тоже, когда другіе говорятъ и разсказываютъ, и потому подсаживался къ компаніи женщинъ, окружавшихъ странницу, и къ компаніи кучеровъ, обсуждавшихъ вопросъ задняго двора и конюшенъ, и въ компаніи молодыхъ двушекъ, впервые посвятившихъ его на зар его жизни въ тайны гульбы и разврата. Впрочемъ, къ нему ничто не приставало: онъ даже и развратнымъ не сдлался, потому что это нарушило бы его созерцательныя склонности; онъ только любилъ смотрть на чужой разгулъ и развратъ. Въ сущности, онъ былъ духомъ чистъ и невиненъ; онъ способенъ былъ развлекаться самыми невинными удовольствіями, — такъ ему доставляла неописанное удовольствіе во время прогулки по общественному саду возможность вымазать углемъ усы и бороду у бюста сатира, поставленнаго въ этомъ саду; также приходилъ онъ въ восторгъ, когда ему удавалось воткнуть въ разинутый ротъ этого же сатира какой-нибудь окурокъ папиросы; въ этихъ случаяхъ онъ хохоталъ до слезъ, держась за бока. Это, конечно, свидтельствовало о чистот и невинности души. Этого строя жизни не могло нарушить существенно ученье дома, долженствовавшее начаться теперь.

На слдующій же день посл знаменательнаго ршенія родителя оболтуса былъ торжественно отслуженъ на дому молебенъ св. Козьм и Дамьяну, посл чего была подана плотная закуска, а затмъ началось и ученье. Ученье было не легкое: мучился отъ него оболтусъ, мучился отъ него и учитель оболтуса. Ученикъ выбился изъ силъ, чтобы научиться держать въ коротенькихъ, пухлыхъ пальцахъ грифель, карандашъ или перо и выводить каракули буквъ; въ учителя же летли изъ рукъ раздражаемаго неудачею оболтуса тетради и книги, при чемъ нердко наносились и пинки ногами брыкавшагося ученика. — Ученика бросало въ потъ отъ получасового сиднья на урок въ согнутомъ положеніи; учитель же прилагалъ вс старанія, чтобы протянуть законный часъ на урок и не заслужить брани и попрековъ хозяина за то, что онъ даромъ деньги беретъ. Къ счастью оболтуса, ученіе продолжалось не особенно долго. Въ одинъ прекрасный день, онъ самъ своимъ умомъ ршилъ, что учиться ему довольно, и сказалъ объ этомъ учителю. Жалкій, забитый приказный, исправлявшій при немъ обязанности учителя, даже струсилъ отъ такого ршенія ученика.

— Какъ же это такъ довольно? — проговорилъ онъ упавшимъ голосомъ. — Только до самой сути, до грамматики добираться стали и вдругъ — довольно.

— Да такъ вотъ и довольно! — настаивалъ ученикъ. — Ты такъ и тятеньк объяви, что, молъ, выучилъ.

— Нтъ, ужъ я этого грха на душу не возьму, лгать не стану.

— Ну, такъ я и самъ скажу.

Ученикъ захлопнулъ книгу съ широкимъ вздохомъ, точно свалилъ съ плечъ тяжелую ношу, и вышелъ изъ комнаты.

— Ты что рано урокъ кончилъ? — спросилъ его отецъ.

— Я, тятенька, все равно-съ больше ничему не выучусь, — ршительно объявилъ сынъ.

— Болванъ! — проговорилъ отецъ. — Дранъ еще не былъ.

— Это, тятенька, какъ вамъ угодно-съ, а только вы даромъ деньги за меня платить будете, потому я теперь и читать, и писать, и въ арифехтику знаю, а этой грамматики мн не надо…

— Ты потолкуй еще! — пригрозилъ отецъ.

— Мн бы теперь къ лабазу привыкать, потому что это дло наше вковчное, — храбро продолжалъ сынъ.

— Ну, ну, еще что скажешь! — постучалъ отецъ кулакомъ по столу. — Учитъ туда же, паршивецъ!

Тмъ не мене, учителю отказали.

— Грамматику бы еще пройти-съ, — жалобно протестовалъ учитель.

— Что, видно, деньги-то любишь получать, — замтилъ хозяинъ. — Еще бы, сидишь въ тепл; чаю даютъ, деньги платятъ, какъ не любить этого! Только мы, братъ, не по грамматик деньги-то наживали. Ты-то ее знаешь?

— Какъ же-съ не знать, — робко отвтилъ учитель.

— А денегь-то ею много нажилъ? Безъ сапогъ ходишь со своей грамматикой-то, — философствовалъ отецъ семейства. — Читать-то да писать хорошо выучилъ?

— Хорошо-съ, ваше степенство, — отвтилъ покорно учитель, глядя въ землю.

— Ну, а считать уметъ?

— Уметъ-съ, ваше степенство… Вотъ дроби бы…

— Я тебя спрашиваю о счет… Считаетъ?

— Считаетъ-съ…

— Ну, и баста!

Такъ на томъ и покончили.

Уроки прекратились; оболтуса посадили въ лабазъ на ту самую голубую скамью съ шашечницей посредин, на которой я видлъ его впервые, спустя десятокъ лтъ. На-этой скамь сидлъ онъ зимою въ лабаз, на ней онъ сидлъ лтомъ у лабаза. Зимой онъ пилъ чай и игралъ въ шашки съ приказчиками и молодцами, лтомъ онъ пилъ чай и смотрлъ, какъ голуби и воробьи подпрыгиваютъ и дерутся у лабаза, подбирая крупу, овесъ, ячмень или рожь, какъ лошадь, впряженная въ телгу, отмахивается хвостомъ отъ мухъ и оводовъ или прядетъ ушами, сонливо прищуривая глаза, какъ мальчишки играютъ въ бабки или шлепаютъ по лужамъ, засучивъ по колна штанишки. Сидя на этой скамь, онъ учился торговл, обдлывалъ крупныя дла, прикидывалъ и скидывалъ на счетахъ, обсчитывалъ кого слдовало, толковалъ о событіяхъ въ город, въ Рассе, въ Европ. Единственный и балованный сынокъ у отца и матери, вчно всмъ ублаготворенный и сытый до отвала, онъ не былъ ни золъ, ни раздражителенъ, ни нервенъ. Онъ смотрлъ на все и на всхъ съ равнодушіемъ сытаго животнаго, ничмъ не волнуясь, ни любовью, ни ненавистью. Иногда предъ нимъ происходили печальныя исторіи: какой-нибудь разоренный помщикъ запродавалъ на корню рожь, какой-нибудь обнищавшій мужичонка кланялся изъ-за лишней копейки за продаваемый хлбъ, — онъ смотрть на нихъ равнодушно, не прибавляя ни полушки къ объявленной цн, и только въ крайнихъ случаяхъ съ нкоторымъ нетерпніемъ замчалъ: