Чтение онлайн

Старушка круто оборвала рчь и обратилась ко мн съ вопросомъ:

— Сына-то Владиміра Степановича, Николашу-то нашего, ты видалъ вдь?

— Да, да, какъ же, помню, видалъ…

— Ну, такъ самъ знаешь, мальчикъ онъ былъ слабенькій, скорй на двочку походилъ, чмъ на мальчика. Ничего-то въ немъ отцовскаго не было. За это, можетъ-быть, отецъ-то и не любилъ его, — хуже даже: ненавидлъ. Ну, а мать — ей не сынъ нуженъ, а тряпки на вызды, гости да балы. Росъ мальчикъ одиноко, запуганнымъ, лишеннымъ ласки. Потомъ пристроили его на полный пансіонъ въ Правовдніе, потому, какъ же иначе — важные тоже господа! — и никто не справлялся, какъ онъ развивается, какъ живетъ, какъ ведетъ себя. Мальчикъ же быль мягкій, слабохарактерный, податливый, изъ тхъ людей, которымъ нужна вчно нянька,

— Да, онъ производилъ именно такое впечатлніе, когда я его встрчалъ, — замтилъ я, припоминая Николая Обручева.

И передо мной воскресъ образъ юноши: высокаго, стройнаго, розовенькаго, съ большими голубыми глазами, смотрвшими по-дтски на всхъ и на все. Онъ всегда казался прекраснымъ, но хрупкимъ, какъ т фарфоровые цвты, которыми украшаются этажерки дамскихъ будуаровъ. Судьба, казалось, и предназначила его играть именно такую роль украшенія дамскаго будуара, великосвтской гостиной. У него былъ мягкій баритонъ, онъ плъ не безъ шика, онъ недурно игралъ на фортепьяно, онъ ловко рисовалъ карикатуры. Но ни одна изъ его художественныхъ способностей не была серьезно разработана, вс он развились только до той степени, чтобы служить забавой, развлеченіемъ, украшеніемъ салонныхъ досуговъ. Его можно бы было назвать «милымъ малымъ», «душой общества», если бы рядомъ съ этими способностями развлекать и потшать общество у него не было еще одного качества — вчнаго недовольства самимъ собою, окружающей жизнью, обстоятельствами. Это недовольство доходило у него до крайнихъ предловъ, длало его раздражительнымъ, какъ нервную женщину, хотя онъ пальца о палецъ былъ не въ состояніи стукнуть, чтобы измнить хоть что-нибудь въ себ самомъ и въ своемъ положеніи. Онъ могъ только плакать, стовать, жаловаться и въ то же время раздражаться на самого себя за эти слезы, стованія и жалобы. Я никогда не былъ съ нимъ близокъ, но даже мн онъ иногда жаловался на свое положеніе, такъ велико было его слабодушіе, такъ велика была въ его натур склонность къ экспансивности, къ беззавтной откровенности, имвшей почти всегда характеръ жалобы, стованія, недовольства собою и обстоятельствами. Я встрчался съ нимъ въ то время, когда онъ уже сильно покучивалъ, жалуясь при этомъ на скуку и пустоту жизни, на свою безхарактерность, на ложность своего положенія.

— Я правовдъ, а дома желаютъ, чтобы я велъ жизнь схимника, — говорилъ онъ по-дтски раздражительно. — Отецъ богачъ, а сынъ чуть не милостыню долженъ просить…

Я ему что-то замтилъ относительно безобразнаго поведенія золотой молодежи вообще. Онъ раздражительно отвтилъ мн:

— Ахъ, что вы говорите! Мн не на эту жизнь недостаетъ денегъ, мн даже не на папиросы он нужны, мн иногда нуженъ рубль, чтобы не ходить оборванцемъ…

И онъ былъ отчасти правъ: отецъ готовъ былъ водить его въ лохмотьяхъ, лишь бы не тратить на него денегъ. Его мать уже давно умерла.

Когда я ему замтилъ, что все-таки онъ, кажется, покучиваетъ, онъ воскликнулъ:

— Да, да! Но что же прикажете длать, если я въ это втянулся? Вы думаете, я не сознаю всей пошлости этой жизни? О, это постыдная жизнь, это сплошная оргія. Но втягиваетъ это, какъ болото. Разъ попавъ въ этотъ омутъ, уже не выберешься изъ него. Утромъ даешь себ слово остепениться, отрезвиться, а вечеромъ — иногда не знаешь вечеромъ, когда и какъ уснулъ!

Онъ передернулъ плечами.

— А впрочемъ, вс такъ живутъ, у кого есть средства! Живутъ только для того, чтобы прожигать жизнь…

— Т, можетъ-быть, не сознаютъ мерзости этой жизни, а вы…

Онъ перебилъ меня.

— Да, да, я сознаю и это-то сознаніе и мучитъ меня, оно то и отравляетъ мн жизнь. Во мн вчно точно два человка борются, и эта борьба… Плохо я кончу, если не пристану къ какому-нибудь одному берегу…

Онъ презрительно усмхнулся.

— Иногда я становлюсь гадокъ самому себ.

По его тону, по выраженію его лица сразу можно было понять, что онъ не напускаетъ на себя ничего, что не рисуется своей двойственностью, что, напротивъ того, именно эта двойственность терзаетъ и мучитъ его. Иногда онъ почти съ ужасомъ говорилъ о сил привычки.

— Вы задумывались ли когда-нибудь объ этомъ? — говорилъ онъ. — Это вдь что-то роковое. Какъ листья дерева, какъ вы его ни поставьте, будутъ оборачиваться въ сторону солнца, такъ человкъ, привыкшій къ чему-нибудь, что вы ни длайте, будетъ возвращаться къ своей привычк…

— А сила воли? — замтилъ я.

Онъ горько усмхнулся.

— Нтъ, вы, значитъ, вовсе не знаете, что значитъ привычка, если толкуете о сил воли… Впрочемъ, я, можетъ-быть, самъ такая безхарактерная личность, что не могу этого понять…

И онъ оборвалъ нашъ разговоръ.

Все это живо вспомнилось мн теперь, когда Марья Ивановна спросила меня, помню ли я его.

— Ну, — продолжала она:- такого человка могъ забрать въ руки первый встрчный. Его стоило только приласкать. Только въ томъ-то и горе, что хорошіе люди рдки, а дурныхъ непочатый уголъ. Къ этимъ-то людямъ въ руки и попалъ Николаша. Еще бы! помнишь, ловкій, изящный, красивый мальчикъ онъ былъ и, вдобавокъ, въ будущемъ крупный богачъ. Такихъ всегда сумютъ приголубить разные проходимцы. Товарищи, кутилы разные, дурныя женщины, вс эти люди завладли имъ и наговорили ему, какъ ложно его положеніе, какъ дуренъ его отецъ, какъ могъ бы онъ жить при своемъ богатств. Тутъ же подвернулись и услужливые губители нашей молодежи — ростовщики, готовые всегда ссужать сыновей богатыхъ отцовъ деньгами… Началась старая исторія кутежей на деньги, занятыя за огромные проценты, семейныхъ сценъ сына съ отцомъ, цлаго ряда интригъ со стороны разной родни Владиміра Степановича, желавшей одного, чтобы старикъ лишилъ сына наслдства и завщалъ бы кое-что ей. Старикъ и всегда былъ человкомъ ограниченнымъ, а подъ старость, дряхля, и совсмъ началъ выживать изъ ума, даже характеръ у него сдлался уже не такимъ желзнымъ, какъ прежде, и сталъ поддаваться вліянію лести и угодливости. Правда, угодникамъ не легко было ладить со старикомъ, ломался онъ надъ ними, самодурствовалъ, но ради денегъ чего не вынесутъ люди! У старика явилась вдругъ. цлая стая родныхъ, стремившихся съ бою урвать что-нибудь изъ его капиталовъ. Просто омерзительно было смотрть на эту пошлую комедію ухаживаній за старымъ самодуромъ. И каждый-то изъ этихъ низкихъ людей твердилъ старику, что его сынъ негодяй, что онъ гнушается отцомъ, что онъ говоритъ со смхомъ о близости смерти отца, что онъ, въ сущности и не сынъ ему. Къ несчастію, какіе бы ни были недостатки у Николаши, одного у него не было — не умлъ онъ лгать и притворяться, не умлъ онъ льстить тмъ, кого не любилъ. Бороться съ роднею ему было не подъ силу, и онъ просто брезгливо махнулъ на нее рукою, продолжая прежнюю жизнь, все боле и боле пріобртая репутацію негодяя…

Старушка вздохнула.

— Спросили бы люди Олю, какъ каялся, какъ плакалъ этотъ негодяй въ тяжелыя минуты…

— Онъ былъ въ хорошихъ отношеніяхъ съ Ольгой Александровной? — спросилъ я.

Послышался опять тяжелый вздохъ.

— Если бы у него была любящая мать, она врно любила бы его не боле Оли, — отвтила старушка. — Ну, да и онъ платилъ ей тмъ же. Вся душа его была на ладони передъ нею. Она и утшала, и журила, и останавливала его. Ты Олю хорошо знаешь. Это сильный, почти мужской по твердости характеръ и въ то же время сердце любящей женщины, сестры, матери. Ей все равно, что за человкъ передъ нею, если она видитъ, что онъ страдаетъ, — ни о чемъ не думая, все забывая, она бросится ему на помощь. Съ дтства она уже такая: бывало, двчонкой маленькой всякихъ облзлыхъ щенковъ и котятъ въ домъ тащила, чтобы напоить и накормить ихъ; первой радостью у нея было — отдать свои собственныя лакомства босоногимъ, полуголымъ крестьянскимъ ребятишкамъ…

Старушка усмхнулась.

— Ты знаешь, какъ она въ дтств играла? «Въ маму», какъ она говорила. Возьметъ куклу, собачонку или котенка и говоритъ: «вы дти, а я мама». Такъ мы и говорили, глядя на нее, что она «въ маму» играетъ…

— Это она отъ васъ переняла? — съ улыбкой замтилъ я.

— Ну, выдумалъ! — сказала старушка, махнувъ рукою. — Нтъ, это у нея ужъ, врно, отъ природы. Да у меня и характера такого нтъ. У нея и серьезность, и выдержка, и настойчивость. Я просто слабая женщина: меня бы не обижали, ну, и я не обижу никого. Я вотъ и раздражаюсь иногда, прикрикну на кого-нибудь, разворчусь на цлый часъ, обижу иногда несправедливо человка…

— Ну, да, ну, да, цлый рядъ злодйствъ произведете, — перебилъ я ее:- и потомъ сами же ухаживаете за жертвой злодйствъ, ублажая ее подарками…

Марья Ивановна даже не улыбнулась на мою шутку и серьезно замтила:

— А это ты врно подмтилъ въ моемъ характер. Я на это способна. У насъ вотъ собачонка тоже такая была: вдругъ облаетъ своего человка, потомъ сконфузится, подожметъ хвостъ и ужъ до тхъ поръ не успокоится, пока не вылижетъ руки неузнанному ею человку.

Я разсмялся. Старушка, не обращая вниманія на мой смхъ, продолжала:

— Оля не то. Оля «своего» сразу узнаетъ, а «свой» ей всякій, кому помощь нужна. Да, рдкая двушка… Она няньчилась съ Николашей, какъ съ ребенкомъ. Да онъ и былъ ребенкомъ, хотя годами и былъ старше ея на два, на три года. Ужъ пробовали родные и журить ее за него, и говорить, что она ведетъ себя неприлично, няньчась съ нимъ. Нашлись даже такіе, у которыхъ языкъ поворотился сказать, что она хочетъ женить его на себ, чтобы сдлаться богатой.

Латкина набожно перекрестилась, точно открещиваясь отъ дьявольскаго искушенія.