Чтение онлайн

— Не она, а онъ самъ желалъ сблизиться съ нею навсегда, — продолжала она. — И если этого не сдлалось, то не по его нежеланію. Онъ еще на школьной скамь мечтать о женитьб на Ол, но обстоятельства не позволяли. Никому не говорилъ Николаша, что ему мшаетъ жениться, говорилъ только, что нужно подождать, что есть одно препятствіе. И такъ это тревожило его, что онъ покоя не находилъ. Бывало придетъ къ мн, подсядетъ и говоритъ: «Тяжело мн, бабушка». Знаешь, меня вдь бабушкой зовутъ, кто хоть на десять лтъ моложе меня. «Да что у тебя за горе? — спрашиваю. — Закутилъ врно?» «Что, говорить, кутежъ! Я теперь радъ бы такъ закутиться, чтобы все, все забыть». — «Да что забыть-то?» говорю ему. — «А то, что негодяй я — вотъ и все, говоритъ. И изъ-за чего Оля со мной няньчится? Себя только губитъ. Не исправлять меня надо бы, а пристрлить, какъ паршивую собаку». Даже разсердитъ, бывало, меня. — «Уйди, говорю, и никогда мн такихъ словъ не говори. Богу бы лучше помолился, зарокъ бы далъ остепениться». А онъ только рукой махнетъ… И жаль мн его было, и досадно на него, и страшно за Олю.

— А Ольга Александровна знала, что его такъ тревожило? — спросилъ я.

— Въ томъ-то и бда, что и она не знала. Разсказать, что его мучило, онъ даже ей не ршался, духу не хватало. У него, видишь ли, былъ выданъ фальшивый вексель… на большую сумму…

Старушка въ волненіи смолкла и засуетилась.

— Ахъ, заболталась я съ тобой. Надо велть самоваръ и посуду прибрать… И гд это Миша съ Олей запропали? Тоже гости одни безъ хозяевъ.

— Ну, они такъ углубились въ винтъ, что имъ насъ и не нужно, — сказалъ я.

— Да, да, ишь спорятъ и горячатся какъ, пожалуй, еще азартне, чмъ давеча объ оправдательныхъ приговорахъ.

— Еще бы! Винтъ-то поближе къ сердцу…

Она покачала головой.

— Ахъ, люди, люди!

Марья Ивановна пошла распорядиться, чтобы прислуга убрала все со стола. Я закурилъ папиросу и прошелся по террас, весь еще охваченный впечатлніемъ, навяннымъ разсказомъ хозяйки. Передо мною, какъ живые, вставали образы знакомыхъ мн лицъ и сцена за сценой проходили вс перипетіи будничной драмы. Наконецъ, Латкина вернулась снова на террасу, присла на диванчикъ и, принявшись за вязанье, уже нсколько успокоившись отъ охватившаго ее волненія, заговорила снова:

— Тяжелое время настало для нашего бднаго Николаши да не легче пришлось и Ол. Сначала Николаша попробовалъ уговорить ростовщика переписать этотъ вексель, предлагая удвоить сумму. Но не такой человкъ былъ этотъ ростовщикъ, чтобы выпустить изъ своихъ рукъ жертву. По настоящему векселю, выданному на годъ, онъ могь еще и не получить, по поддльному же онъ надялся непремнно выручить свои деньги, разсчитывая, что отецъ Николаши не захочетъ загубить сына… Плохо онъ только зналъ Владиміра Степановича и, конечно, еще мене зналъ, какъ интригуютъ противъ мальчика родные и какъ смотритъ на сына отецъ. Наканун срока векселя, Николаша, какъ онъ самъ говорилъ потомъ, готовъ былъ пустить себ дулю въ лобъ, но его спасла любовь къ Ол. «Все, — говорилъ онъ, — я готовъ былъ перенести тогда, лишь бы не потерять ее». И перенесъ, много перенесъ… Онъ пошелъ къ отцу и разсказалъ ему все.

Старушка перевела духъ.

— Что же отецъ? заплатилъ? — спросилъ я.

Она безнадежно махнула рукой.

— На другой же день вексель былъ протестованъ, поддлка обнаружена и Николашу арестовали… И хуже всего было то, что Владиміръ Степановичъ, да проститъ ему Богъ этотъ величайшій грхъ, ршился бросить въ лицо сыну послднее оскорбленіе. Онъ ему сказалъ, что Николаша никогда и не былъ его сыномъ…

Лицо Марьи Ивановны приняло такое выраженіе, какъ будто она снова переживала вс фазисы этой семейной драмы, какъ будто она снова изнывала и страдала за этихъ несчастныхъ «дтей». Немного успокоившись, она продолжала:

— Это было прошлой весной. У Миши послдніе уроки кончались, Оля экзамены сдала, мы уже собрались сюда, въ деревню, сняли занавси и портьеры на городской квартир, чехлы на мебель надли, все уложили… Какъ сейчасъ помню утро на другой день ареста Николаши. Сла я это за чайный столъ съ Мишей; я чулокъ вяжу, онъ газету читаетъ; день такой ясный, теплый, обоимъ намъ вспомнилась деревня, потянуло насъ сюда; оставили мы оба свое дло, заговорили о лт… Вдругъ вошла Оля, блдная, серьезная. Мы взглянули на нее да такъ и онмли.

— Колю за подлогъ векселя арестовали, — сказала она коротко, отрывисто, точно стискивая зубы отъ боли.

Я и руками всплеснула. Господи Боже мой, бда какая! Миша сквозь зубы проворчалъ:

— Докутился!

Она, не обращая на насъ вниманія, не глядя на насъ, сла къ столу и прибавила:

— Я здсь останусь!

Я сразу не поняла, гд она останется. За столомъ съ нами, думаю. Съ чего же это она говорить? Потомъ сообразила и испугалась.

— Какъ же, говорю, маточка? Разв можно? Одной-то? Вдь у насъ и вещи уже уложены…

Тутъ поднялся съ мста Миша и заходилъ по комнат.

— Она права, нельзя ей хать, — коротко сказалъ онъ.

Онъ подошелъ къ Ол и погладилъ ее по голов, точно отецъ ребенка.

— Бдная двочка, — проговорилъ онъ ласково.

Она только еще ниже голову наклонила. А я это успокоиться не могу, сообразить ничего не въ силахъ. Не понимаю, что это они говорятъ.

— Какъ же, говорю, ты жить-то здсь будешь? Что люди-то скажутъ?

— Ахъ, полноте, — нетерпливо сказалъ мн Миша. — Не одна она будетъ. Я тоже не поду…

Я и руками всплеснула.

Оля поднялась и быстро проговорила ему:

— Нтъ, нтъ, не надо!

Потомъ взглянула въ лицо Миши и пробормотала:

— Добрый мой., ты на все для меня готовъ, а я…

У нея вдругъ перехватило голосъ, слезы такъ и хлынули изъ глазъ. Вижу, захлебывается она отъ рыданій. Миша подошелъ къ ней, приласкалъ ее, а она молча прижалась губами къ его рук. Онъ даже покраснлъ, но руки не отнялъ, не шевельнулся, точно такъ и слдовало, чтобы она ему руки цловала… Тутъ-то только я и прозрла: давно мой Миша безъ ума любилъ ее, давно она поняла это и всми силами старалась избгать объясненій, избжать отказа; Миша тоже чутьемъ угадывалъ, какой отвтъ онъ получитъ, и зналъ, почему ему отвтятъ: «нтъ», а не «да». И такъ мн горько, такъ обидно стало тогда-за моего Мишу, что даже согршила я тогда, возроптала въ душ на Бога и впервые на бднаго Николашу вознегодовала. «Гд же, думаю, правда? Этотъ честный, добрый, хорошій, а страдать ему молча приходится, никто и вниманія на него не обращаетъ, а тотъ, погибшій онъ человкъ, никакія силы не спасутъ его, а съ нимъ няньчатся, ему себя въ жертву приносятъ…» Даже къ Ол, прости Ты меня, Господи, точно враждебность какая въ душ проявилась…

Латкина перекрестилась.

— Стала Оля посщать Николашу въ тюрьм, несмотря на вс его протесты, — разсказывала старуйка посл небольшого перерыва. — Онъ и каялся, и называлъ себя погибшимъ человкомъ, но она всми силами старалась поддержать въ немъ бодрость духа и ршительно объявила ему, что, что бы съ нимъ ни случилось, она будетъ его женою, послдуетъ всюду за нимъ. Много это придало ему бодрости, ну и отрезвлъ онъ въ тюрьм, другимъ человкомъ какъ будто сталъ. Мы вс ея ршенія знали, но ни я, ни Миша не смли ее отговаривать. И то сказать: я и любила, и жалла Николашу, знала, что, кром Оли, никто ему не подастъ руки помощи, что погибнетъ онъ, въ конц-концовъ, безъ поддержки, и хотя скорбла за Мишу, а все-жь молчала; Миша же не могъ отговаривать Олю, потому что не доврила бы она ему, въ этомъ случа не поврила бы, заподозривъ его въ томъ, что онъ не безъ расчета отговариваетъ ее. Да и не такой онъ человкъ, чтобъ сталъ отговаривать ради своихъ интересовъ. Честная и прямая душа, хоть и байбакъ, и медвдь неуклюжій… Между собою-то мы часто говорили, что не спасетъ она его, а только себя загубитъ, такъ какъ ужъ слишкомъ мало выдержки было въ мальчуган, характера, силы воли не было у него… Измучилась и я за это время, всхъ троихъ жаля. Не знала о чемъ и молиться, что и просить у Бога. Бывало, стану молиться, стану на колни и только твержу: «Твори, Господи, волю Свою! Спаси ихъ всхъ». А гд спасеніе — и придумать я не могла… Время же подходило къ окончанію процесса надъ Николашей. Почти наканун умеръ скоропостижно Владиміръ Степановичъ, не успвъ сдлать духовнаго завщанія. Такимъ образомъ Николаша богачомъ сдлался и въ то же время ждалъ ссылки. Насталъ и день суда. Пошли Оля съ Мишей въ судъ. Я не пошла. Тяжело ужъ очень мн было слушать, какъ нашего мальчика публично шельмовать будутъ. Страшны ваши новые суды, ой, какъ страшны! Душу человческую передо всмъ обществомъ на изнанку выворачиваютъ, публично шельмуютъ человка, прежде чмъ осудятъ. И прокуроръ его треплетъ, и адвокатъ ему бока моетъ… Можетъ-быть, оно такъ и слдуетъ, такъ и надо, ну, а я этого понять ужъ не могу. Стара я, чтобы понимать это. Не пошла я туда. Не подъ силу было, тяжело. А дома не легче оставаться было. Хожу, какъ будто что потеряла и найти не могу, передвигаю все съ мста на мсто, на часы гляжу каждую минуту. Не выдержала! Пошла я къ Спасителю на Петербургскую сторону, отслужила молебенъ, наплакалась вволю и вернулась домой. Легче стало. Тутъ и мои изъ суда пріхали.

— Ну, что? — спрашиваю.

— Оправдали, — говоритъ Миша.

Гляжу я только на Олю, стоитъ она задумчивая, нерадостная, точно не того она ждала, не того желала. Я стала креститься.

— Гд же, говорю, Николаша?

— Похалъ благодарить адвоката, товарищи сошлись поздравлять, — отвтилъ Миша, тоже хмурый, сдержанный.

Оля ни слова, точно замерла. «Что это съ ними, думаю. Или хотли, чтобъ мальчика въ Сибирь упекли?» Протянули мы кое-какъ день до вечера, точно посл похоронъ. Вечеромъ пріхалъ Николаша, возбужденный, радостный, цлуетъ руки у Оли.