Чтение онлайн

— Подлецъ, подлецъ!

На другой день Николаши не стало: онъ наложилъ на себя руки.

Марья Ивановна, круто оборвавъ разсказъ, набожно перекрестилась.

— Ты бы расплакался, — продолжала Латкина, спустя минуту: — если бы теб показать письмо, написанное имъ передъ смертью Ол. Всю душу онъ излилъ въ немъ, писалъ, что онъ сознаетъ, что для такихъ людей, какъ онъ, нтъ исправленія, что нихъ нужно держать въ четырехъ стнахъ, въ тюрьм, чтобы они отстали отъ своихъ привычекъ, что его привычки приняли характеръ умопомшанія, и бороться съ ними уже нельзя, что онъ, женившись на Ол, не исправился бы, а только загубилъ бы и ее, такъ какъ она не была бы даже застрахована отъ оскорбленій. Поистин слезами все письмо было написано. Въ конц его просилъ онъ прощенія у нея, у всхъ насъ… А люди-то, люди-то что стали говорить, узнавъ о его caмоубійств. И подлецъ-то онъ, и негодяй-то, и отцеубійца. Господи, и посл смерти-то не пощадили его, не сжалились надъ нимъ. Вс, вс забросали грязью, обвинили…

— И только Ольга Александровна вынесла ему оправдательный приговоръ? — сказалъ я.

— Да, и она, и мы, то-есть я и Миша, — добавила старушка. — Но, врь мн, голубчикъ, на страшномъ судилищ не обвинителей, а оправдывающихъ услышитъ Господь!

Воцарилось на нсколько минутъ тяжелое молчаніе. Потомъ старушка, вздыхая и качая головой, тихо прошептала:

— Вотъ ужъ и полгода прошло посл его смерти, а Оля все еще не вполн успокоилась… Жду я, не дождусь, когда она опять повеселетъ, расцвтетъ… Миша не теряетъ надежды, бодро смотритъ на будущее… Что-жъ, можетъ-быть, Богъ и успокоить ее, будетъ она еще счастлива… Вдь Мишу-то она любить.

Черезъ нсколько минутъ на алле передъ террасой показались Михаилъ Петровичъ и Ольга Александровна. Они шли тихо, рука объ руку, она склонилась немного къ нему на плечо. Ихъ лица были невозмутимо спокойны и, какъ мн показалось, выражали полное счастіе. Можетъ-быть, они, эти два добрыя и честныя существа, договорились до послдняго желаннаго слова. Дай Богъ!

— И взгляни, что за пара! — тихо шепнула мн Латкина. — Они-то ужъ сумютъ быть счастливыми…

Лтній день уже клонился къ концу, въ саду все гуще и гуще становились тни, кругомъ царила невозмутимая тишина. Только изъ залы доносились ожесточенные раздражительные споры и крики: «такъ только сапожники играютъ», «вы сами лапти плетете», «съ вами садиться не слдуетъ». Не дожидаясь окончанія игры, весь охваченный впечатлніемъ слышаннаго мною разсказа, я прошелъ въ отведенный мн флигель. Я долго не могъ уснуть, отворивъ окно и смотря на разстилавшіеся передъ нимъ холмистые луга, прорзанные извилистой рчкой. На необозримомъ пространств не было ни души; сама природа, казалось, погрузилась въ сладкую дремоту подъ темнвшимъ надъ нею безоблачнымъ, звзднымъ небомъ. Въ моей голов роились думы о тхъ людяхъ, которые предстаютъ на судъ ближнихъ, о тхъ ближнихъ, которые выносятъ этимъ людямъ обвинительные или оправдательные приговоры. Какія обстоятельства, какія невзгоды, какія скрытыя отъ всхъ страданія доводятъ однихъ людей до проступковъ, до преступленій, до паденія, а другимъ въ ршительную минуту суда надъ ближнимъ, завдомо преступнымъ, очевидно виноватымъ, уличеннымъ во всемъ, внушаютъ произнести: «Нтъ, невиновенъ!» И этотъ вопросъ — вопросъ объ обвинительныхъ и оправдательныхъ приговорахъ — казался мн боле глубокимъ и боле сложнымъ, чмъ онъ представляется обыкновенно въ какихъ-нибудь полемическихъ газетныхъ статьяхъ, написанныхъ наскоро людьми, боящимися не опоздать къ партіи въ винтъ…

Въ частной человческой жизни есть тоже свои високосные годы. Они отличаются отъ обыкновенныхъ високосныхъ годовъ только тмъ, что послдніе наступаютъ періодически, черезъ извстные сроки, а въ первыхъ человкъ никогда не можетъ сказать впередъ, когда ему придется поминать Касьяна Немилостиваго. Такимъ високоснымъ годомъ для меня былъ 1877 годъ, и въ немъ Касьянъ былъ именинникомъ, кажется, не одинъ разъ, а едва ли не триста шестьдесятъ пять разъ. Нсколько тяжелыхъ утратъ и сотни мелкихъ неудачъ, составившихъ вмст одну большую неудачу, потрясли окончательно мое здоровье. Къ весн 1878 года я былъ уже совсмъ боленъ. Пришлось обратиться къ совтамъ друга-доктора.

На двор стоялъ одинъ изъ первыхъ теплыхъ, полныхъ блеска и свта, весеннихъ дней. Я, полубольной, лежалъ на диван и лниво исправлялъ слогъ въ какой-то стать о дифтерит, сознавая, что она и при дурномъ, и при хорошемъ слог отъ дифтерита никого не спасетъ. За этимъ занятіемъ засталъ меня мой милйшій докторъ, Василій Карловичъ Штуббе, старый обрусвшій нмецъ, гораздо больше знавшій толкъ въ сортахъ пива и вина, чмъ въ лкарствахъ. Именно по этой причин я глубоко врилъ въ его способность не уморить человка, когда тотъ еще можетъ пожить. Увидавъ, что я работаю, онъ укоризненно покачалъ головою.

— Пишетъ, что не здоровъ, а самъ строчитъ что-то, — проговорилъ онъ, протягивая мн широкую, пухлую руку съ толстыми, плоскими и короткими пальцами.

— Нельзя, дружище, неотложное дло, — отвтилъ я, дружески здороваясь съ нимъ.

— Неотложное дло только одно — поправленіе здоровья, — наставительно замтилъ онъ, удобно усаживаясь противъ меня на кресло. — Ну, говори, что у тебя?

— Право, не могу объяснить, — сказалъ я. — Можетъ-быть, это даже и не болзнь… Просто чувствую слабость, апатію, страдаю безсонницей…

Онъ взялъ мою руку и сталъ щупать пульсъ. Подержавъ мою руку, онъ очень серьезно взглянулъ на меня и произнесъ:

— Дай-ка другую руку!

Я исполнилъ требованіе, и онъ опять сталъ ощупывать пульсъ.

— Да гд же у тебя пульсъ-то, наконецъ, — проговорилъ онъ нетерпливо.

— Это ужъ твое дло отыскать его, — отвтилъ я съ улыбкой. — Ты на то и докторъ.

— Да, ищи того, чего нтъ! — хмуро замтилъ онъ. — Разднься, я тебя выслушаю…

Я приподнялся съ дивана и сталъ раздваться. Это меня очень утомило, и у меня сдлалась одышка.

— Ты что же это такъ дышишь, какъ паровозъ? — спросилъ Штуббе.

— Усталъ, — отвтилъ я.

— Съ чего это?

— Да вотъ… раздвался, — пояснилъ я.

Онъ покачалъ головой съ сомнніемъ, потомъ припалъ ухомъ къ моему сердцу.

— Да у тебя сердце-то есть или нтъ? — спросилъ онъ.

— Говорятъ, что было когда-то, — отвтилъ я шутливо.

— Что-то его нынче не слыхать!..

Онъ поднялъ жирное, раскраснвшееся отъ прилива крови лицо съ красно-синимъ носомъ и, глядя на меня зоркими, хотя и заплывшими жиромъ глазами, сказалъ:

— А это что за отеки у тебя подъ глазами? Вдь это мшки съ водой…

Онъ слъ снова на кресло и откинулся къ его спинк.

— Чего тебя лчить? — пренебрежительно сказалъ онъ.

— Ты находишь мое положеніе опаснымъ? — тревожно спросилъ я.

— Еще бы не опаснымъ! Такъ-то достукаться до гроба можно, — равнодушно отвтилъ онъ. — Полный упадокъ силъ, малокровіе…

И вдругъ оборвавъ рчь, онъ спросилъ меня:

— Ты какое вино пьешь?

— Я совсмъ не пью вина.

— Очень глупо длаешь!.. Въ собранія, въ клубы, въ театры часто вызжаешь?

— Я, дружище, совсмъ домосдомъ сталъ… и притомъ работа.

— Ну, а работаешь много?

— Да что же длать, какъ не работать.

— Вотъ ты говорилъ о безсонниц. Что ты длаешь, когда не спится?

— Тоже работаю, читаю…

— Значитъ, двадцать четыре часа въ сутки и еще нсколько минутъ за одной и той же умственной работой, — пояснилъ онъ съ ироніей.

И, вынувъ изъ портсигара сигару, онъ заговорилъ уже совсмъ пренебрежительно:

— А еще умнымъ человкомъ слывешь и самъ себя умнымъ считаешь! Этакое самообольщеніе!

Я улыбнулся.

— Что же ты ругаешься? — спросилъ я.

— Да какъ же не ругаться! — отвтилъ онъ, закуривая сигару. — Вина не пьетъ, развлеченій избгаетъ, работаетъ безъ передышки и хочетъ быть здоровымъ!

— Но, дружище, — попробовалъ я возражать; но онъ не далъ мн договорить.

— И хороша должна выходить работа, исполняемая при такихъ условіяхъ! Ни энергіи, ни здоровья, ни ясности взглядовъ не можетъ быть въ ней. Я еще понимаю, если работать такъ, какъ я, спокойно, не горячась, не волнуясь, а то вы вдь и работаете, и нервничаете. При такомъ образ жизни могутъ развиться только безпредметное недовольство, апатія, пессимизмъ…