Чтение онлайн

— А ты, милйшій, за оптимизмъ? — спросилъ я.

— Я за здоровье, — отвтилъ онъ коротко. — Однако, надо кончить выслушиванье.

Онъ отложилъ сигару и снова принялся выслушивать и выстукивать меня. Кончивъ эту работу, онъ опять взялъ сигару и развалился въ кресл. Я одлся.

— Ты коньякъ или ромъ больше любишь? — спросилъ онъ.

— Ни того, ни другого, — отвтилъ я.

— Очень дурной вкусъ или, лучше сказать, отсутствіе всякаго вкуса. Ну, такъ ты пей коньякъ. Если не хочешь такъ пить, пей съ молокомъ, какъ бабы пьютъ; прикажи сварить крпкаго кофе. Выпей пару чашекъ. Можешь тоже съ коньякомъ. Гуляй какъ можно больше и посл пошь ростбифу или…

— Ну, брать, мн некогда гулять; работа, — началъ я.

— Да, кстати! Работу ты брось на мсяцъ или на два… Лучше бы мсяца на три, на четыре…

Я широко открылъ глаза,

— Какая можетъ быть у тебя работа, пачкотня какая-нибудь, — продолжалъ онъ, какъ бы въ отвтъ на мой взглядъ.

— Ну, пачкотня или нтъ… — обиженно началъ я.

— Разумется, пачкотня, — уже настойчиво и утвердительно перебилъ онъ меня. — Что же порядочнаго можетъ сдлать совсмъ больной, потерявшій вс силы, страдающій малокровіемъ человкъ?

Я начиналъ сердиться; докторъ угадалъ: въ послднее время я больше рвалъ бумагу, чмъ исписывалъ ее: это меня крайне тревожило, тяготило, даже пугало; я сознавалъ, что я не могу ничего написать спокойно, не раздражаясь.

— Я согласенъ, — заговорилъ я:- что во время нездоровья пишется не такъ хорошо; но вдь не могу же я не работать. Это источникъ моего существованія.

На меня напало уныніе. Докторъ пожалъ плечами.

— Все равно, дрянь писать будешь — насидишься безъ хлба, — отвтилъ онъ.

По мн пробжала дрожь. Я уже нердко задумывался о томъ, что можно остаться безъ хлба. Что будетъ тогда?

— Да, но теперь у меня нтъ средствъ, — началъ я въ смущеніи.

Онъ окинулъ глазами комнату и разсмялся.

— Средствъ нтъ, а малахитовыя украшенія на письменномъ стол!

— Мн этл подарено, — сказалъ я, какъ бы оправдываясь.

Онъ взялъ одну изъ малахитовыхъ вещицъ, повертлъ ее передъ глазами и съ пренебреженіемъ положилъ снова на столъ.

— И ничего хорошаго нтъ, — проговорилъ онъ. — Именно дрянь, а между тмъ на то, что она стоитъ, не одну бутылку вина могъ бы купить…

Потомъ онъ взглянулъ на книги, на моихъ неизмнныхъ друзей, пережившихъ вс другія дружбы, кончающіяся всегда предательствомъ, если только преждевременная смерть не спасетъ отъ этого.

— Вонъ тоже книги въ какихъ нарядныхъ рубашкахъ! — продолжалъ Штуббе. — На балы собирался ихъ выводить, что ли? Или любишь и книгу-то только тогда, когда она принаряжена? И, врно, какая-нибудь роскошно-изданная чепуха! Продай! Поройся, такъ еще что-нибудь найдешь. Мебель — твоя? Да? Ну, а на что она теб? Нанимать можно квартиру и съ мебелью. Связать себя разнымъ хламомъ и удивляется, что съ такими оковами на рукахъ и ногахъ съ мста не можешь сдвинуться.

Меня это начинало злить.

— Да ты-то разв хуже обставился? — спросилъ я.

— Вонъ сравнилъ! — равнодушно отвтилъ докторъ. — Я еще думаю, что надо улучшить мою обстановку. Чмъ она лучше, тмъ больше платятъ. — У меня это въ расчеты входитъ…

Затмъ онъ перешелъ къ другой тем.

— И много ли теб нужно на путешествіе? Въ третьемъ класс дешево здить и для наблюдателя интересне. Въ городахъ, въ провинціи, врно, есть знакомые, гд можно даромъ прогостить недлю, другую, пока не надошь. Ну, а если нтъ, такъ въ провинціи и теперь еще можно дешево устроиться… Истратишь такимъ образомъ мало, а пріобртешь много: и здоровье, и способность снова писать…

Я опять хотлъ заговорить, но онъ остановилъ меня движеніемъ руки.

— Нтъ, я теб говорю вполн серьезно, что теб нужно ухать, говорю, какъ докторъ и какъ другъ и доброжелатель. Это нужно для твоего здоровья и, главнымъ образомъ, для твоихъ успховъ.

Штуббе на минуту остановился и потомъ мягкимъ тономъ, какъ бы боясь огорчить меня, прибавилъ:

— Ты, мой другъ, слишкомъ желчнымъ сталъ, на все смотришь мрачно, и потому все, что ты пишешь, — ты извини меня за откровенность! — является диссонансомъ въ нашемъ мір довольства и благополучія.

Я широко открылъ глаза.

— Какъ? Ты, значитъ, думаешь, что все идетъ отлично, что вс довольны и благополучны? — воскликнулъ я. — Это теперь-то?

— А то какъ же? Если бы люди были не довольны я не благополучны, то вс давно перевшались бы и перестрлялись бы; если бы все шло но отлично, то вс стремились бы къ лучшему, а не сидли бы, сложа руки…

— Ну, ты, можетъ-быть, хорошій докторъ, а по части остроумныхъ парадоксовъ ты плохъ, — сказалъ я.

— Да я вовсе и не думалъ высказывать парадоксовъ. Это просто мое убжденіе. Живутъ люди — значитъ, жизнь хороша, не рвутся ни къ какимъ новшествамъ — значить, порядки имъ по душ. Да вотъ ты возьми хоть меня въ примръ. Чего мн желать? Практики много.

— То-есть больныхъ много? — вставилъ я.

— Конечно, не здоровыхъ же мн лчить! — отвтилъ онъ. — Гробовщики тоже довольны, когда работы много, аптекаря тоже. На этомъ міръ держится. Была бы работа, были бы деньги — и все хорошо для здороваго человка.

— Ну, братъ, бываетъ такая работа, что… — началъ я.

— Ахъ, не все ли равно какая! — перебилъ онъ меня. — Что-жъ ты думаешь, что мн желать надо, чтобы больныхъ не было? Или адвокатъ долженъ стремиться, чтобы люди не судились? Да случись это, тогда и жить будетъ нельзя.

— Ахъ, ты, циникъ!

— Циникъ не циникъ, а что правда, то правда! Съ твоими-то взглядами на работу, человчество и безъ мяса бы передохло и во всякихъ нечистотахъ потонуло бы.

— Какъ такъ?

— А такъ, что и быковъ не весело бить, да и грязь разную выгребать не сладко. Нтъ, хочешь кормиться работой, такъ, съ одной стороны, чувствительности отбрось, а съ другой — брезгливость-то свою спрячь подальше. Человчество такъ и живетъ…

Онъ усмхнулся.

— Да, живетъ такъ — и счастливо… Конечно, я говорю о здоровыхъ людяхъ, а не о васъ, больныхъ и худосочныхъ… Вотъ я теперь лчу двочку-урода, да такого урода, что ты, взглянувъ на нее, разревлся бы. Мн даже жутко стало, когда я ее увидалъ впервые, невольно подумалъ: «ужъ лучше бы умерла». А отецъ съ матерью плачутъ, умоляютъ спасти. «Мы, говорятъ, просвтъ увидли съ той поры, какъ она родилась. Теперь и купцы, и господа, какъ прослышатъ о ней, дутъ посмотрть, прослезятся и помощь сейчасъ оказываютъ. А допрежь того бились-бились, никто руки не протянулъ». Вотъ ты тутъ и толкуй. Родителямъ плакать бы надо, что такой уродъ живетъ, а они радуются.

— А спросить бы ее, каково ей! — горячо воскликнулъ я.

— Что? — переспорилъ Штуббе и засмялся жирнымъ смхомъ. — Да не будь она уродомъ — ее бы въ черномъ тл держали, воду да щепки таскала бы, какъ другія нищія, голодала бы по цлымъ днямъ, а теперь — теперь ее ублажаютъ, какъ идола. Чего лучше… Будь она хорошенькой — проституткой бы сдлалась, а теперь и невинность сохранитъ, и проживетъ безъ нужды… Нтъ, братъ, присмотрись къ міру и увидишь, что всмъ онъ доволенъ…

Докторъ докурилъ сигару и, еще разъ повторивъ свои совты, ушелъ. Я тяжело, съ какой-то тайной завистью къ этому здоровому человку, задумался о себ, о состояніи своего духа. Я сознавалъ, что онъ былъ правъ относительно необходимости путешествія, относительно ненужности окружавшаго меня хлама, всей этой обстановочки, скопившейся неизвстно какъ, въ теченіе десятковъ лтъ. «Продать, продать весь мысленно повторялъ я, и мн вдругъ сдлалось такъ легко, какъ будто я уже ощущалъ паденіе оковъ съ моихъ рукъ и ногъ. Да, имущество, обстановка, это страшные кандалы въ извстныя минуты, когда хочется бжать, бжать и только бжать даже отъ тхъ, кого когда-то любилъ. Именно это чувство охватило меня всего тогда, и я испытывалъ почти ненависть ко всему окружавшему меня, ко всмъ окружавшимъ меня, — ненависть за то, что все это мн знакомо, какъ свои пять пальцевъ. Я походилъ на человка, принужденнаго изо-дня въ-день смотрть на одну и ту же стну, гд ему знакомы каждая царапина, каждый кирпичъ. Какъ она ни будь хороша, ее можно возненавидть уже за одно то, что она не измняется, не длается хоть хуже, но другою. И я бжалъ…