Чтение онлайн

Счастливцы!..

Ha-дняхъ совершенно неожиданно я получилъ длинное посланіе отъ своего дяди, Тараса Григорьевича Шаповаленко. Я не думалъ вовсе касаться его въ своихъ «милыхъ бездльникахъ», но добродушному старику вдругъ вздумалось просить меня причислить и его къ ихъ милому обществу. Повинуясь его вол и въ то же время не желая говорить о немъ отъ себя, я просто ршился напечатать его письмо. Оно настолько подробно объясняетъ его жизнь, что никакихъ дополненій къ нему съ моей стороны, кажется, не требуется. Вотъ это письмо малоросса въ перевод на русскій языкъ; я выпускаю изъ письма только нсколько чисто семейныхъ и интимныхъ подробностей о домоправительниц дяди, Дарь Марковн:

«Милый мой Сашура!

„Прочелъ я, голубчикъ, твоихъ „милыхъ бездльниковъ“, прочелъ и умилился. Хорошая теб мысль пришла въ голову обличать насъ въ нашемъ бездльничань, хорошая. Ты вотъ въ письм ко мн стуешь, что исполненье-то у тебя иногда прихрамываетъ, что недомолвокъ у тебя много, — такъ вдь это дто понятное, Сашурочка: писанье-то для тебя дло новое, самъ ты прежде сочинителемъ никогда не былъ и въ роду у насъ тоже сочинителей никогда не было, ву, вотъ оно и понятно, коли что не такъ вышло. А мысль хорошая! Во мы бездльники, и потому насъ и обворовываютъ, потому и порядки у насъ въ хозяйств плохіе, потому и жиды на насъ насли. Охъ, какъ насли-то, такъ это и уму непостижимо! А отчего? Оттого, что мы бездльники, а они дльцы! Вотъ скажу хоть про себя. Я вдь тоже бездльникъ, и просто удивительно, какъ это ты меня-то, дяденьку-то своего, до сей поры не описалъ. Можетъ-быть, думалъ, что обидишь старика? И полно! На людяхъ и смерть красна. Бездльникъ я, какъ и вс мы бездльники, ну, и обличай, и обличай! Такъ мн, старому грховоднику, и надо! Я вотъ теб самъ и матеріалецъ дамъ и данныя подберу, а ты тамъ обдлывай, какъ тамъ это по-вашему слдуетъ для публики, и пропечатывай, пусть у насъ въ Даниловк, да и во всей Харьковской губерніи знаютъ, каковъ человкъ я есмь и почему на меня, Тараса Григорьевича Шаповаленка, жиды насли. Писать-то вотъ только я, Сашура, не мастеръ, совсмъ не мастеръ, все въ сторону уклоняюсь, вотъ какъ нашъ кривой Гндко — помнишь? — чуть, бывало, поводья опустишь, а онъ и станетъ забирать все вправо, да вправо и непремнно угодитъ въ канаву. Ну, да что говорить о Гндк — и его жиды за какой-то долгъ у меня взяли, — ужъ на что ледащая была лошаденка, а и ту взяли! Ужъ лучше я, голубчикъ, начну о себ и начну ab ovo, какъ говорили древніе риторы.

Батька мой, Григорій Даниловичъ Шаповахенко, царство ему небесное, — ты-то его не помнишь, — жилъ уже на поко въ нашей Даниловк, когда я на свтъ Божій выглянулъ. Не могу я теб доподлинно сказать, занимался ли онъ когда чмъ-нибудь или нтъ. Помню я только, что онъ въ мое время жилъ всегда на поко, сосетъ, бывало, свою люльку-носогрйку, сидитъ, либо въ хат, либо у хаты, да думу думаетъ, и запеканку потягиваетъ, рубаха на немъ виситъ, усы висятъ, волосы тоже на лобъ свисли, ну, ногъ точно его сейчасъ водой окатили, да такъ и застылъ онъ. Матушка, покойница, Авдотья Максимовна, придетъ, бывало, жалуется ему на работниковъ, либо на сосдей, а онъ только рукой махнетъ. „А мухи ихъ шь!“ только отъ него и услышишь. Ни до чего-то ему дла не было, точно онъ одинъ на бломъ свт былъ и для того и жилъ, чтобы свтъ Божій созерцать, да молча имъ любоваться. Только въ одномъ онъ и сходился съ матушкой — въ сознаніи, что мы не какіе-нибудь мужики и холопы, а дворяне. Ради самаго этого дворянства меня и грамот обучили, и въ писцы въ городъ пристроили, а не поставили за соху или борону, да не отдали въ ученье къ сапожнику или кузнецу. Не дворянское, видишь ли, дло землю пахать или тамъ портняжить, что ли, а бумагу марать, чернымъ по блому выводить — это какъ есть дворянское занятіе. Ну, и сталъ я строчить бумаги въ город, треплясь ежедневно въ должность, то по пыли, то по грязи. Тяжела мн была, Сашурочка, спервоначалу эта самая служба, юнъ я былъ очень, на хутор къ вол да природ привыкъ, въ садъ да къ рк меня тянуло, на трав, либо на песк, брюхомъ вверхъ, заложивъ руки подъ голову, погрться на солнышк мн хотлось, потому что я хотя и дворянскаго происхожденія былъ, а росъ не хуже любого мужицкаго мальчишки, безъ призору, на вольной волюшк. А тутъ иди въ должность, да сиди до урочнаго, часу, да строчи эти проклятыя, чтобъ имъ пусто было, бумаги, отношенія, да доношенія, отписки, да переписки. Пишешь это, бывало, пишешь о разныхъ „утереніяхъ“, да „утонутіяхъ“, да „умертвіяхъ“, и ничего-то не понимаешь, читать станешь написанное, такъ языкъ не ворочается слова-то эти мудреныя выговорить. И кто это, чтобъ ему на томъ свт поперхнулось, языкъ этотъ тогдашній канцелярскій выдумалъ; отъ одного его туманъ, бывало, въ голов стоить, какъ отхватаешь въ день бумагъ десятокъ или два; ровно очумешь, когда на волю вырвешься посл рабочаго дня. А дней-то этихъ, Сашурочка, много было въ двадцать-то пять лтъ. Сосчитать-то вотъ ихъ никакъ не удосужусь, а то, должно-быть, много бы насчиталось, много, голубчикъ. Теперь, какъ взгляну это я мысленнымъ окомъ назадъ, такъ жутко даже станетъ, какъ это, молъ, я изловчился двадцать пять лтъ изо-дня въ день въ канцелярію ходить и все одно и то же, одно и то же строчить! Чернилъ-то сколько пролилъ, бумаги-то сколько измаралъ, перьевъ-то сколько перечинилъ — тогда, Сашурочка, еще гусиными перьями-то писали, стальныхъ-то не было — и на что все это, на что? Много насъ тамъ такихъ-то, какъ я, было, — и вс-то мы строчили и строчили: сдлайте отписку, говоритъ начальство, ну и длаемъ по заведенной форм, а намъ на эту отписку новое отношеніе шлютъ, а начальство опять отписку велитъ длать, и опять мы по форм строчимъ: „на отношеніе за нумеромъ такимъ-то…“ Канитель, канитель одна была, видитъ Богъ! Дла-то въ т времена не такъ, какъ теперь, длались, иное дло двадцать лтъ тянулось: оно лежитъ, а мы только отписываемся о немъ. Извстно, кляузное время было! И говорю теб, Сашурочка, какъ попу на исповди, двадцать пять лтъ я доносилъ, отписывался и относился, а и по сю пору не знаю, о чемъ я доносилъ, на что отписывался, для чего относился. Или не моего ума это дло было, или ужъ и точно только бумагу мы изводили, да какъ блки въ колес бгали — бгали-бгали, а все на томъ же мст оставались. Посл, какъ насъ за штатомъ десятками оставлять начали, дла-то и безъ насъ своимъ порядкомъ пошли, и ничто не остановилось отъ нашего удаленія. Вотъ, значитъ, какіе, мы нужные-то люди были. И вдь смхъ сказать, чины мн за мое бездльничанье своимъ порядкомъ шли, хоть и самъ я зналъ, что вовсе я къ этому длу не приспособленъ и вникнуть въ него не могу, и понять его, какъ слдуетъ, не умю. Другіе, т, можетъ-быть, и понимали, что и для чего они пишутъ, и этимъ понятіемъ даже домъ себ нажили и лошадей завели, а я, бывало, пишу-пишу, а передъ глазами наша Даниловка встаетъ, псня въ ушахъ звенитъ, вижу, какъ рчка подъ садомъ нашимъ плещется, а тамъ даль безконечная синется, и птицы въ поднебесья вереницей тянутся — куда? — на югъ или на сверъ? къ зим или къ лту? Защемитъ, защемитъ, это, сердце, въ глазахъ стоятъ слезы, на бумагу брызнутъ… пиши сызнова доношеніе!

Скажешь ты, Сашурочка: „Зачмъ же служили, если неспособны служить были?“ Не суди, голубчикъ ты мой, старика, не суди! Возьми ты одно то, что въ наше время не то было, что въ ваше. Ваше время, можетъ-быть, и лучше нашего, а все-таки скажу я теб, что одинъ грхъ лежитъ на васъ великій: старшихъ вы не уважаете, да не слушаете. Ты меня прости, родной мой, а укоръ этотъ по справедливости я длаю. Вы-то, молодежь-то ныншняя, все въ свой носъ дуете, а въ наше время — не то въ наше время было, стариковъ-то въ наше время почитали, меня вонъ батько мой за вихоръ до тридцати лтъ дралъ. Ну, такъ вотъ, говорю я, батько-то мой не соглашался, чтобы я службу бросилъ и все приказывалъ служить, пока до большихъ чиновъ не дойду. Оно, конечно, я самъ-то зналъ, что никакихъ такихъ большихъ чиновъ я не заслужу по моей неспособности и малоумію, а прекословить не смлъ — ни, Боже мой! Теперь возьми другое: хорошо ли, худо ли, а прокармливался я этою самою службой въ город; правда, платьишко чуть съ плечъ не валилось, жилъ въ конур, лъ впроголодъ, а все же существовалъ на свои средства, такъ какъ и жалованье получалъ, и приношеніями отъ добрыхъ людей обойденъ не былъ; въ Даниловк же и безъ меня ртовъ не мало было тогда и кормиться было трудно, такъ не въ лицу мн было еще садиться батьк да матк на шею своею персоною. Ты скажешь, что я въ хозяйств могъ бы лишняго работника замнить. Такъ, такъ, Сашурочка, да вдь я же теб говорилъ, что работать-то въ пол я пріученъ не былъ, въ сельскомъ-то хозяйств я столько же понималъ, сколько въ доношеніяхъ. Оно, конечно, выучиться могъ бы я — въ молодости всему выучишься, если захочешь, — ну, да кто же мн позволилъ бы учиться-то, хозяйство-то забрать въ свои руки при жизни батьки и матки? А вдь чтобы плавать выучиться — нужно сперва въ воду окунуться. Такъ-то вотъ я и протянулъ лямку свою двадцать пять лтъ, точно въ острог просидть, и когда батько мой померъ — царство ему небесное! — почувствовалъ я, что отворилась дверь моей темницы, что вольнымъ казакомъ я сталъ, что могу я летть на вс четыре стороны, — а силы-то, а крыльевъ-то и не оказалось! въ двадцать-то пять лтъ все отпало — и молодость, и прыть, и силы, и охота, одно только и осталось — желаніе лечь и отдыхать, долго отдыхать, вплоть до самой могилы отдыхать. „Отъ какихъ такихъ трудовъ великихъ отдыхать?“ спросишь ты, голубчикъ. „Что наработали-то вы въ эти двадцать пять лтъ?“ Ничего не наработалъ, ничего не сдлалъ, въ бличьемъ колес вертлся, а отдыхать отъ тюремнаго бездлья нужно было.

Такимъ-то я, Сашурочка, человкомъ въ свою Даниловку на житье попалъ на сороковомъ году жизни, и точно я ребенкомъ сталъ, точно я впервые свтъ Божій увидлъ, такое ликованіе въ моей душ было. Господи ты, Боже мой, какъ блый-то свтъ хорошъ кажется, когда человкъ свободы добьется, когда у человка родной клокъ земли есть, когда человкъ можетъ, славословить Господа! Слъ я это у своей хаты на порог, кругомъ такъ тихо, солнце въ безоблачномъ неб на покой ложится, вдали гд-то коровы мычатъ протяжно, кто-то псню такую заунывную, да такую сердечную поетъ, въ воздух тепломъ ветъ, — и склонилъ я свою сдющую голову на руки и заплакалъ, какъ ребенокъ малый заплакалъ да такими не горькими, а сладкими, тихими слезами, точно говорилъ я безмолвно: „Благодарю тебя, Господи, за освобожденіе отъ плненія, отъ рабства египетскаго! Благодарю за возвращеніе въ страну, мн тобою обтованную!“ Не смйся, что я, сорокалтній дурень, слезы на порог родного дома проливалъ! Ты бы, можетъ-быть, и не заплакалъ на моемъ мст, ну, да, вдь вы другіе люди, закалъ у васъ другой, сердца благовоспитанныя, а мы — мы, врно, изъ простой глины простыми руками вылплены.

„А впрочемъ, и то сказать, какъ и не смяться надъ нами, дурнями! Вотъ хоть бы и надо мною, какъ не смяться, когда я-то плакалъ слезами умиленія при вид родной земли, а жиды въ это время, соки ея, кровь ея высасывали. Я-то любовался, какъ хлбъ въ пол колосится, а они его на корню скупали; я-то псенъ мужицкихъ заслушивался, а они этихъ мужиковъ въ своихъ шинкахъ спаивали; я-то отдыхомъ желаннымъ наслаждаться хотлъ, а они мн на отдыхъ деньги въ долгъ за проценты да съ неустойками ссужали; я-то ихъ съ презрніемъ жидами звалъ, а они мн въ поясъ гнулись, полы моей одежды цловали, руки мн лизали да въ свои сти меня въ это время запутывали! Очнулся я, когда почти вся земля перешла въ аренду къ жидамъ, когда противъ моего хутора жидъ шинокъ выстроилъ, когда поганая рожа шинкаря жидовскаго Мошки Гиршеля стала торчать по цлымъ днямъ противъ моихъ оконъ. Опомнился я и задумался: точно ли я люблю эту родную землю, которую я жидамъ за грошъ продалъ? Такъ ли любить-то ее надо? Долго я думалъ, долго я присматривался къ жизни мужиковъ нашихъ, къ жизни сосдей — тоже кто въ чиновникахъ не по своей вол въ лучшіе годы спину гнулъ, кто въ полку не по своему призванію шагистикой занимался, кто такъ себ, мста нигд не найдя, по свту въ молодости мотался, — и везд-то то же я видлъ: любимъ мы свою землю, держимся въ родномъ гнзд до послдней возможности, какъ совы, на шагъ не отлетимъ отъ своего дупла, если можно, а жидамъ все за грошъ отдаемъ, какъ піявокъ, ихъ къ этой земл припускаемъ, чтобы пили они ея лучшіе соки, ея лучшую кровь. Что же это такое? Дураки мы, что ли? Фарисействуемъ мы разв, говоря о своей любви къ родной земл? Задавалъ я себ эти вопросы, а отвта найти не могъ, да вотъ теперь подвернулись мн подъ руку твои «милые бездльники», и подумалось мн: «А ужъ не оттого ли это все и происходить, что и мы вс — бездльники? Не оттого ли все это творится, что мы бездльничаемъ, а жиды какіе-нибудь дла длаютъ? Думалъ я это, думалъ и собрался вотъ, голубчикъ, теб это письмо написать. Пусть, молъ, думаю, и насъ, Тарасовъ Григорьевичей Шаповаленко, къ своимъ милымъ бездльникамъ присообщитъ да пропечатаетъ про наше житье-бытье, авось кому-нибудь и стыдно станетъ. А можетъ-быть, ты на насъ, старыхъ лежебоковъ, и вниманія-то не обратишь, скажешь: „И подломъ вамъ, бездльники, если умные да дятельные евреи на васъ насли!“ Что-жъ, какъ знаешь, такъ и суди, только объ одномъ тебя прошу, Сашурочка, разрши ты мн одинъ вопросъ: „Что мы вс милые бездльники — это ужъ такъ, врно, и есть, но скажи ты мн: отчего это мы бездльниками-то стали?“ Покою мн этотъ вопросъ теперь не даетъ, сосу я это свою трубочку, попиваю вишневочку — Дарья Марковна, моя домоправительница, такъ ее длаетъ, что во всей губерніи лучшей не найдешь — и все думаю: „и отчего это мы бездльниками стали?“ Думаю, думаю, да такъ и задремлю къ вечеру, не додумавшись до отвта.

Ну, не взыщи съ старика, голубчикъ, за надодливую болтовню, а настанетъ весна — соберись въ наши Палестины, рай у насъ земной, умирать не надо, если бы все это наше было, а не арендованное жидами.

Твой дядя

Тарасъ Шаповаленко».

Къ сожалнію, я не могу дать отвта на вопросъ дяди, и самъ, подобно ему, спрашиваю: «и отчего это мы бездльниками стали?» Пусть отвчаютъ другіе.

Въ одномъ изъ модныхъ петербургскихъ салоновъ собралось довольно большое общество. Хозяева салона были вліятельные люди; поэтому въ теченіе всего зимняго сезона каждый четвергъ къ нимъ собиралось десятка три или четыре гостей, мужчинъ и женщинъ, молодежи и стариковъ, поговорить о погод, о театр, о политик, о новостяхъ дня.

Отправиться на одно изъ этихъ собраній — значитъ обречь себя на два, на три часа нестерпимой скуки. Тмъ не мене, цлая масса людей бываетъ на нихъ. Однимъ нужно встртиться здсь съ «случайными» людьми, иногда, просто показать себя; другимъ некуда дваться, и они, боясь скучать одиноко, дутъ скучать на народ, помня, что на людяхъ и смерть красна. Постители разсаживаются маленькими группами, слоняются изъ комнаты въ комнату, разсматриваютъ всмъ извстные кипсеки и альбомы, перекидываются не интересными ни для кого фразами и все время какъ будто чего-то томительно ждутъ. Они и точно ждутъ — того часа, когда можно, нег нарушая приличіе, незамтно ускользнуть изъ этихъ гостиныхъ на чистый воздухъ, куда-нибудь въ боле веселую компанію, въ ресторанъ, въ маскарадъ, домой, наконецъ. Только иногда какое-нибудь «событіе» оживляетъ эту безцвтную и безплодную скуку: вчерашнее съ эффектомъ совершенное самоубійство, сегодняшній новый роскошно поставленный балетъ, тревожныя всти о какомъ-нибудь голодающемъ узд, новыя опустошенія, произведенныя гд-нибудь въ далекой провинціи дифтеритомъ, новоприбывшій медіумъ-спиритъ, заставляющій ходить и плясать мебель, — все это, подоспвъ во-время, вноситъ нкоторое оживленіе въ разговоры, покуда не надостъ, какъ нескончаемая сказка «о бломъ бычк» и не сдлается «общимъ мстомъ». Тогда въ салон опять воцаряется скука до новой новости.

Переступивъ порогъ салона, я сразу понялъ, что на этотъ разъ у скучающаго общества есть спасительная новость, — понялъ это по оживленію, охватившему одну изъ первыхъ попавшихся мн группъ разговаривавшихъ мужчинъ. Говорили два высокіе статскіе господина во фракахъ, съ физіономіями чиновниковъ особыхъ порученій. У обоихъ были длинныя ноги, точно эти господа были предназначены природой къ должности скороходовъ, у обоихъ были длинныя, подвижныя шеи, точно спеціально приноровленныя къ тому, чтобы они могли всюду совать свои носы, везд подставлять свои уши, во всмъ обращать свои уста для сообщеній и докладовъ.

— Слышали вы новость? — съ жаромъ говорилъ одинъ.

— Новость? — торопливо спрашивалъ другой. — Какую новость?

— Русина умерла!

— Русина? Что вы!

— Да, да!

— Не можетъ быть!

— Фактъ!

— Пустяки, слухи, сама распустила! Надо же, чтобъ говорили!..

— Я же васъ увряю!

— Да вамъ кто сообщилъ?

— Я самъ былъ у нея. Лежитъ на стол…

Отрывочный разговоръ на минуту оборвался. Дале сомнваться было невозможно. Сообщившій новость заговорилъ первый:

— Еще за недлю тому назадъ, вы помните, мы были съ балет и восхищались этой сильфидой… И вдругъ!

— Это страшная потеря! Что же станется съ несчастнымъ балетомъ?

— Незамнимая потеря! да, я смло говорю: незамнимая! Кмъ ее замнить? Я перебиралъ всхъ и не могу представить, кого назначать на ея мсто.

— Вотъ-то обрадуется Анучина! Он вдь были на ножахъ…

— Анучина — выдра!

— А протекціи-то? Она, батенька, содержанка такого туза… Она всю жизнь преслдовала Русину…