Чтение онлайн

— Ну, и та спуску не давала. Но главный вопросъ въ томъ, что ее не скоро замнишь…

Разговаривавшіе о неожиданной утрат господа стали перебирать фамиліи всхъ балеринъ, могущихъ стать на мсто Русиной, точно ршая государственный вопросъ. Они пришли къ заключенію, что ни у одной изъ балеринъ нтъ «этой пластичности, этой элеваціи, этой мимики, этой поэзіи». Собесдники говорили такъ оживленно, жестикулируя, хватая другъ друга за пуговицы фраковъ, за жилетныя цпочки, возвышая голоса, что около нихъ образовалась небольшая кучка слушателей.

Я прошелъ дале отъ этихъ милыхъ бездльниковъ, говорившихъ о милыхъ бездльницахъ, и тотчасъ же до моего слуха долетли новые толки о томъ же предмет. Тутъ говорили о смерти Русиной старикъ-статскій и юноша-гвардеецъ. Старикъ съ обрюзгшимъ лицомъ, съ желтовато-сдыми бакенбардами, висвшими внизъ, какъ растрепанное мочало, съ холодными выцвтшими глазами, былъ высокъ, широкоплечъ и толстъ; на немъ была широкая фрачная пара, какъ бы висвшая на этомъ колоссальномъ обвисломъ тл. По небрежному, хотя и дорогому костюму, по измятому, обрюзгшему, изжелта-блдному лицу, по холодному выраженію стеклянныхъ глазъ, по нсколько брюзгливому и насмшливому тону хриплаго голоса въ немъ легко было узнать стараго барина-жуира, широко пожившаго, спуская наслдственные капиталы и крестьянскіе оброки. Стоявшій передъ нимъ голубоглазый блокурый офицеръ съ типичнымъ лицомъ остзейскаго нмчика изъ породы умренныхъ и аккуратныхъ, былъ высокъ и тощъ, холоденъ и сухъ; онъ производилъ впечатлніе только-что вычищенной, выскобленной и отполированной деревянной маріонетки въ офицерскомъ мундир.

— Бдный князь Горичъ, онъ совершенно неутшенъ, — сипло говорилъ пожилой господинъ во фрак равнодушнымъ тономъ, не соотвтствовавшимъ смыслу словъ.

— Она весьма дорого ему встала, — отвтилъ старику молодой нмецъ тономъ-благовоспитаннаго мальчика, порицающаго шалость другого неблаговоспитаннаго мальчика.

— Разв женщина когда-нибудь можетъ слишкомъ дорого стоить и притомъ такая женщина? — брюзгливо сказалъ старикъ, мряя его холодными глазами. — Вообще, что доставляетъ удовольствіе, то никогда не стоитъ слишкомъ дорого… Кром того, это была прочная связь, князь не смотрлъ на нее, какъ на случайную любовницу.

— У нея были романы и до него, — неодобрительно замтилъ офицеръ.

— Что же изъ этого? Романы? У кого же ихъ нтъ? У ребятъ, еще не отнятыхъ отъ груди кормилицы? Павлы и Виргиніи живутъ не въ европейскихъ столицахъ девятнадцатаго вка.

— Но… — началъ-было офицеръ, но старикъ тмъ же брюзгливымъ и пренебрежительнымъ тономъ перебилъ его:

— Но въ послднее время ея жизнь, славилась даже вполн по-семейному. У нея было много прекрасныхъ качествъ. Мы вс бывали у нея, какъ…

— Это, кажется, изъ-за нея застрлился графь Друцкой? — не безъ задней мысли и не безъ ехидства спросилъ офицеръ.

Старикъ посмотрлъ на него въ упоръ холодными стеклянными глазами, какъ смотрятъ старыя большія собака на лающаго щенка.

— То есть какъ это изъ-за нея? Я васъ не понимаю! Какъ изъ-за нея? Стрляются всегда сами изъ-за себя, а не изъ-за кого-нибудь другого. Графъ вздумалъ ухаживать за ней, сошелся съ ней и въ два года надлалъ столько долговъ, что оставалось только пустить пулю въ лобъ.

— Надлалъ долговъ изъ-за ея прихотей…

— Да почему же она знала, что она иметъ дло съ титулованнымъ нищимъ? Или вы думаете, что онъ ей разсказывалъ во время ихъ сближенія о своемъ пустомъ карман; о своихъ подложныхъ векселяхъ?

По лицу старика пробжала презрительная усмшка.

— Я думаю вообще, что человкъ долженъ винить только самого себя, когда онъ погибаетъ отъ того, что, имя въ карман только грошъ, хочетъ обдать у Бореля, сидть въ первомъ ряду въ театр, держать и рысаковъ, и любовницъ изъ балета…

Онъ снова усмхнулся.

— А потомъ, баронъ, среди насъ, русскихъ, есть много людей, и къ числу ихъ принадлежалъ графъ Друцкой, которые лучше согласятся взять хоть на одинъ день у жизни все, чмъ цлый вкъ, желая чмъ-нибудь насладиться, разспрашивать, что стоитъ это наслажденіе, и пересчитывать въ своемъ карман гроши, чтобы сообразить, хватитъ ли денегъ на это наслажденіе. Теперь, впрочемъ, въ нашъ вкъ разсчетливости и аккуратности такія натуры вырождаются, и люди, прежде чмъ броситься въ объятія любимой женщины, хватаются за счеты и прикидываютъ, что она будетъ стоить…

— А длать безумства, совершая для этого подлоги, лучше?

— Да, лучше, чмъ совершать подлоги, даже и не длая безумствъ.

Старикъ усмхнулся.

— Или вы думаете, что эти разсчитывающіе, взвшивающіе аршинники до подлоговъ-то не додумались?

Я не дослушалъ дальнйшихъ объясненій и прошелъ въ кабинетъ хозяина, гд позволялось курить. Нсколько человкъ, собравшихся здсь, говорили наперебой, громко и оживленно, по-холостому, пользуясь отсутствіемъ женщинъ. Имя Русиной повторялось всми.

— У нея, помнится, были дти, много дтей, — замтилъ какой-то маленькій, совершенно лысый, сморщенный, какъ печеное яблоко, совсмъ беззубый старичокъ съ георгіевской ленточкой въ петлиц.

— Вы запамятовали, ваше превосходительство, — перебилъ его юный разбитной офицерикъ изъ «фазановъ». — Одинъ ребенокъ, правда, былъ, когда она только-что поступила на сцену, но только одинъ. Это фактъ.

— То-то, то-то, я помню, мы еще подсмивались надъ ея тальицей… Помню!.. Помню!.. Хе-хе-хе!.. сама еще двочка, бутончикъ, а тальица ужъ того… Хе-хе-хе! Я помню…

Старикъ засмялся тихимъ смхомъ, показавъ на минуту беззубыя десны, и снова быстро принялъ серьезный, приличный званію, видъ, втянувъ свои губы звздочкой въ ротъ.

— Это отъ Горича? — спросилъ кто-то.

— Ну, вотъ! Онъ ее тогда еще и не видалъ; онъ былъ тогда еще въ Пажескомъ корпус,- послышался отвтъ офицерика, юнаго по лтамъ, но богатаго серьезными свдніями.

Лысый старикъ, моргая красными вками, живо вмшался въ разговоръ:

— Нтъ, я вспомнилъ… вспомнилъ!.. Это отъ одного изъ актеровъ, отъ танцовщика Флерова… Это случилось еще въ школ… былъ скандалъ… его выгнали… Я вспомнилъ!.. У меня память…

— Ваше превосходительство, вы изволили смшатъ, — обратился къ старику тотъ же офицерикъ, очевидно знавшій все, касавшееся балета. — Флеровъ знакомъ былъ съ Наталиной… это съ ней былъ скандалъ…

— Ахъ, да, да, да! — воскликнулъ старичокъ, хлопая себя по лбу. — Съ Наталиной… Это съ той черненькой… Жердочкой еще ее звали… Помню… Помню!.. Какъ же! Большой былъ скандалъ!.. Да, у меня память хорошая…

— Русина имла ребенка просто отъ буфетчика, — раздался ршительный басъ, не допускавшій возраженій. — Я-то это отлично знаю.

Вс обратили вниманіе на разршившаго сомнніе господина. Это былъ отставной военный изъ ремонтеровъ-дантистовъ, гигантскаго роста, съ большими, сильно начерненными усами и съ круглыми, налитыми кровью глазами на выкат.

— Я ей тогда же говорилъ: «Дура, дура, своихъ интересовъ не понимаешь!» — продолжалъ онъ тмъ же грубымъ, какъ трубный звукъ, басомъ. — Она вдь была очень легонькой двчонкой. Кто же изъ насъ ея не зналъ. Тоже и нищета. Буфетчикъ прикормилъ. Дура! Не могла выждать. Потомъ-то ужъ сообразила, гд раки зимуютъ и, признаюсь, выжимала соки. Зато ужъ и сложена была…