Чтение онлайн

— Это она на какомъ-то вечер фигурировала въ вид Венеры Медицейской?

— Да, все зати покойнаго Друцкого.

— Она вскочила ему въ копейку.

— Ну, и натшился онъ зато надъ ней.

— Но гд же ребенокъ? — послышался опять чей-то вопросъ.

— Что? Гд ребенокъ? — грубо переспросилъ ремонтеръ. — Да гд же обыкновенно бываютъ эти щенята: въ воспитательный домъ отдали. Тоже хорошо бы оставить: мать — голодная двчонка; отецъ — забулдыга-буфетчикъ…

— Да, а теперь вотъ все богатство — выморочное имущество, — перебилъ со вздохомъ какой-то тощій, какъ волкъ въ зимнюю пору, статскій съ жадными глазами хищника.

— Какъ выморочное? — гнвно воскликнулъ господинъ съ черными усами. — Какъ выморочное, спрашиваю я васъ? Что это значитъ: выморочное?

— Да у нея нтъ родныхъ…

— Чуть порете! Родные-съ всегда есть, когда есть наслдство… — ршилъ онъ грубымъ тономъ ярмарочнаго игрока-забіяки.

Лысый старичокъ оживился и тревожно затоптался на мст.

— О-о! — заговорилъ онъ, захлебываясь. — Родные! родные! Они всегда налетятъ на наслдство!.. О-о! я знаю… знаю… ждутъ, только умри!.. А она еще и не изъ порядочнаго общества… дочь кучера…

— Ваше превосходительство, опять запамятовали, — вмшался молодой офицеръ, спеціалистъ по балету. — Цыфрова — вотъ дочь кучера графа Струкова. А Русина — дочь солдата.

— Да, да, да! Вспомнилъ, вспомнилъ! — воскликнулъ лысый старичокъ и погрозилъ офицеру пальцемъ съ шаловливымъ выраженіемъ. — Все знаетъ, все! У-у, далеко пойдетъ!..

И потомъ, принявъ торопливо серьезное выраженіе лица, прибавилъ:

— Удивительно талантливый народъ… то-есть это чернь наша…

— Ну, голь — вотъ и все! — ршилъ, точно отрзавъ, господинъ съ усами. — Извстно, нужда скачетъ, нужда пляшетъ, нужда псенки поетъ…

Лысый старичокъ удивился и вытаращилъ на усача глаза, подобравъ съ глубокомысленнымъ видомъ въ ротъ свои губы.

— Вы думаете? — черезъ минуту спросилъ онъ. — Странно, странно!.. Это мысль!.. Очень оригинальная мысль!.. Я объ этомъ никогда не думалъ… Очень, очень странно!..

— Вотъ бы теперь ея брату была пожива, — небрежно проговорилъ офицерикъ.

— А у нея былъ брать? — спросило разомъ нсколько любопытныхъ.

— Да неужели, господа, вы забыли этотъ скандалъ? — удивился офицеръ. — Въ балет вс еще помнятъ его. Это въ позапрошломъ году было. Братъ Русиной, мальчишкой 18-ти лтъ, уже судился за кражи. Потомъ это для нея былъ настоящій enfant terrible. Онъ, говорятъ, ее просто билъ какъ собаку.

— Онъ ее и буфетчику сосваталъ, — мрачно вставить усачъ, затягиваясь сигарой.

— Да? — спросилъ офицеръ. — Я этой подробности но зналъ. Странно!

— А я зналъ, — проворчалъ усачъ.

— Ну, да это не важно, — замтилъ офицеръ. — Но дло въ томъ, что онъ потомъ всюду длалъ ей скандалы…

— Да онъ, можетъ-быть, былъ съ нею… — послышалось чье-то замчаніе.

— Нтъ, просто братъ, старшій брать, ну, и ломался надъ нею. Наконецъ, дло дошло до того, что два года тому назадъ онъ судился за грабежъ и убійство. Это былъ замчательный типъ уличнаго бродяги, прошедшаго всю школу разврата и паденія. Три года онъ прожилъ буквально на мостовой, шлялся по-міру, ходилъ почти голый, паспортъ даже кому-то продалъ…

— Соціалисту какому-нибудь, — ршилъ лысый старичокъ.

Офицеръ презрительно усмхнулся.

— И тутъ же вздумалъ еще влюбиться, съ чего и начались его усиленныя кражи, подлоги, а потомъ — ту же самую любовницу и зарзалъ, изъ-за которой сталъ отъявленнымъ воромъ…

— Несчастная Русина, — послышалось чье-то восклицаніе.

— Ну, она во время процесса была за границей, — пояснилъ кто-то небрежно.

— А-а! — раздалось успокоительное восклицаніе.

Меня начинаю коробить отъ этихъ толковъ о рано погибшей балерин, объ этой женщин, только-что закрывшей навки усталые глаза, еще не засыпанной могильной землей. Я оставилъ кабинетъ хозяина. Но скрыться отъ этихъ толковъ было некуда, о Русиной говорили во всхъ углахъ. Одни оплакивали рано погибшій талантъ, другіе цинично передавали сальныя подробности о ея жизни, третьи разсказывали, какъ весела была она на послднемъ пикник, гд и схватила горячку, простудившись посл нсколькихъ бокаловъ замороженнаго шампанскаго. Побродивъ съ часъ по заламъ, я ршился ухать, чтобы отдохнуть, забыться отъ всего слышаннаго мною. У меня кружилась голова, разстроились нервы, точно я битый часъ вертлся безъ устали въ бличьемъ колес, оставаясь на одномъ и томъ же мст и смотря, какъ издваются надъ неостывшимъ еще трупомъ. Но нагнавшіе на меня тоску толки не дали мн покоя и на слдующее утро: вс газеты въ это утро наперерывъ толковали о Русиной, опять цлые столбцы заняты были разсужденіями о ея граціи, пластичности, элеваціи, мимик, опять шли вздохи о незамнимой потер, опять длались боле или мене нескромные намеки на ея частную жизнь. Какой-то составитель некролога не удержался, чтобы не оповстить публику, что и онъ сподобился быть въ числ зрителей, любовашихся, какъ плавала Русина, являвшаяся настоящей Наядой. На окнахъ эстампныхъ магазиновъ были разложены верообразно, висли въ вид гирляндъ фотографическія карточки всхъ форматовъ, изображающія въ различныхъ откровенныхъ костюмахъ и въ различныхъ соблазнительныхъ позахъ одну и ту же красавицу, и надъ всми этими карточками виднлась надпись: Русина, Русина, Русина… Эта смерть была событіемъ дня, отодвинувшимъ на послдній планъ, заслонившимъ собою вс другія обыденныя и неинтересныя событія въ род предполагаемаго прекращенія работъ на какомъ-то завод, гд было до трехъ тысячъ рабочихъ, въ род краха въ какомъ-то банк, гд хранились послднія крохи нсколькихъ сотенъ людей, въ род повальной болзни, охватившей сразу десятки деревень въ одномъ и томъ же узд, однимъ словомъ, въ род всего того, что было буднично, что надоло всмъ, какъ «общее мсто».

Прозжая черезъ два дня черезъ Загородный проспектъ, я былъ задержанъ торжественной погребальной процессіей. Масса факельщиковъ, траурныхъ лакеевъ, пвчихъ въ черныхъ кафтанахъ, духовенства въ черныхъ ризахъ, роскошная погребальная колесница съ блымъ глазетовымъ гробомъ, покрытымъ золотымъ парчевымъ покровомъ, гирлянды живыхъ цвтовъ и лавровыхъ внковъ съ черными и блыми лентами, испещренными трогательными надписями «отъ почитателей», «отъ товарищей», «незабвенной», «незамнимой», густая толпа разношерстнаго народа и длинная вереница каретъ, собственныхъ и наемныхъ, все это медленно прошло передо мной. Это везли на кладбище прахъ милой бездльницы Русиной…

И мн вспомнились другія похороны…

Нсколько лтъ тому назадъ, въ одинъ изъ весеннихъ дней я тихо брелъ на кладбище, гд спятъ вчнымъ сномъ дорогіе мн покойники, гд когда-нибудь придется отдохнуть и мн… Въ одномъ со мною направленіи дв заморенныя клячонки, покрытыя полинялыми иззелена-рыжеватыми попонами, тащили убогія дроги. На дрогахъ стоялъ гробъ, обитый блымъ коленкоромъ, окаймленный узенькими и жиденькими серебряными позументами. Гробъ былъ покрытъ съежившимся, вылинявшимъ и потертымъ покровомъ съ пестрыми букетами затканныхъ цвтовъ. Впереди шелъ какой-то мальчикъ въ женской кацавейк, подпоясанной веревкой, съ повязанными пестрымъ платкомъ ушами; концы платка, поднимавшіеся надъ его головой, какъ ослиныя уши, то опускались, то поднимались, качаясь подъ вліяніемъ втра; мальчикъ несъ образъ, шлепая дырявыми сапогами съ отцовскихъ ногъ въ грязи. За гробомъ шли высокій, худощавый, сдой старикъ въ солдатской поношенной шинели и молодой парень изъ рабочихъ въ нмецкомъ плать съ густыми вьющимися волосами, съ красивыми чертами лица. Старикъ брелъ понуро; молодой парень смотрлъ безцльно, мрачно, почти озлобленно впередъ…

Я зашелъ въ церковь, когда кончились уже и обдня, и отпваніе. Около стоявшихъ здсь гробовъ тснился народъ, раздавался плачъ дтей, проносились визгливыя причитанія женщинъ: «на кого ты насъ покинулъ, сиротъ горемычныхъ?» Самымъ крайнимъ стоялъ на простой черной скамь бдный гробъ, обитый блымъ коленкоромъ. Съ одной стороны около него стоялъ старикъ-солдатъ, опустивъ на грудь голову и всматриваясь въ лицо лежавшей въ гробу молоденькой двушки; съ другой, почти перегнувшись черезъ гробъ, стоялъ парень-рабочій, — онъ взялъ обими руками голову покойницы и вглядывался въ черты ея лица, нагибаясь, отъ времени до времени къ ней, приподнимая ея голову и цлуя ее въ губы, въ глаза. Тутъ не было ни слезъ, ни криковъ, ни причитаній, но мн стало жутко смотрть на эту сцену, на движенія этой безжизненной головы: казалось, молодой парень хотлъ сотворить чудо и пробудить снова къ жизни этотъ безжизненный трупъ, а старикъ и не врилъ, и врилъ въ возможность этого чуда — и ждалъ.

Церковь уже опустла…

— Что же вы, — окликнулъ сторожъ старика и парня. — Пора выносить!

Они очнулись, засовались, заторопились, какъ бы сконфузились. И точно, чего же они? пора выносить, мертвые не воскресаютъ! Гд крышка? Надо скорй завинтить…

Прошло три-четыре года, и я сталъ встрчать на кладбищ этого старика-солдата каждый разъ, когда мн приходилось въ часы безысходнаго сплина спасаться отъ живыхъ людей сюда, въ это царство мертвыхъ. Онъ побирался Христовымъ именемъ. Понемногу мы познакомились, стали своими людьми. Могила его дочери была недалеко отъ купленнаго мною на кладбищ мста. Мы со старикомъ были, такъ сказать, «сосдями по имніямъ». Жить въ дружб съ сосдями это одно изъ величайшихъ удобствъ. Мы такъ и жили: я называлъ его по фамиліи «Михеевымъ»; онъ величалъ меня «вашимъ благородіемъ»; я давалъ ему пятаки и гривенники; онъ оказывалъ мн мелкія услуги. Мы не имли права жаловаться одинъ на другого и, вроятно, на томъ свт, въ день послдняго гласнаго суда, не намъ придется вступить въ перебранку и уличать другъ друга въ какихъ-нибудь каверзахъ и подвохахъ…

Разговорился я съ Михеевымъ о его жизни совершенно случайно.

Это было въ чудный весенній день. Въ город, въ царств живыхъ, еще стояла грязь, пахло навознымъ тающимъ снгомъ, дома смотрли грязными и сырыми, непривычный грохотъ колесъ особенно раздражалъ слухъ. А тамъ, въ царств мертвыхъ, уже стаялъ и куда-то ушелъ снгъ подъ горячими, ничмъ не стсняемыми, ничмъ не задерживаемыми лучами солнца. На могильныхъ насыпяхъ и на скатахъ канавокъ среди старой, сухой травы появлялась молодая сочная зелень. Торговки уже искали на могилкахъ первой крапивы на щи богачамъ. Кладбище, какъ извстно, кормитъ многихъ: то даетъ крапиву, то цикорный салатъ, то даже шампиньоны, которые, какъ говорила мн одна монахиня, «на упокойничкахъ растутъ». Хорошая тутъ почва. Я шелъ и любовался возрожденіемъ природы. На деревьяхъ, насаженныхъ, быть-можетъ, руками тхъ, которые служатъ теперь тучной почвой для этихъ деревьевъ, наливались втви и почки, и издали эти группы деревьевъ и кустовъ казались окрашенными то въ красноватыя, то въ зеленоватыя краски. На всхъ втвяхъ слышалось суетливое немолчное чириканье и щебетанье птицъ, точно гд-то, какъ говорить одинъ поэтъ, что-то жарится и шипитъ на гигантской кухн. Я шелъ по мосткамъ, пробираясь къ своимъ могиламъ. Когда я подошелъ къ нимъ, я вспомнилъ, что забылъ ключъ отъ дверей ршетки, окружающей мои могилы. Я уже хотлъ идти отыскивать могильщика, когда ко мн подошелъ Михеевъ, въ своей неизмнной длинной, потертой солдатской шинели. Онъ снялъ фуражку съ своей покрытой серебристыми волосами головы и поздоровался со мной.