Чтение онлайн

— Что, къ своимъ пришли, ваше благородіе? — спросилъ онъ.

— Да. Да вотъ ключъ забылъ взять у Власа, — отвтилъ я.

— Позвольте, я сбгаю, — сказалъ онъ.

Я усмхнулся.

— Ну, старина, не теб ужъ бгать.

— Ничего-съ, я сейчасъ… Вы и не найдете его теперь. Онъ могилу копаетъ… Нынче покойниковъ страсть сколько… Я мигомъ…

— Ну, спасибо… Да ты не торопись… Я присяду здсь… Хорошо нынче здсь…

— Ужъ такъ-то хорошо, что и не ушелъ бы…

Онъ пошелъ. Я прислъ на ступени фундамента у ршетки и на минуту забылся, пригртый солнцемъ. Минутъ черезъ десять онъ вернулся съ ключомъ. Я далъ ему денегь… Онъ набожно перекрестился.

— Хорошее мсто здсь, — сказалъ онъ. — Моя дочурка, изволите знать, вотъ тоже тутъ по близости схоронена.

Онъ указалъ на зеленый холмъ, съ блымъ крестомъ и зеленой, огородной.

— Мн тоже отвели мсто… Въ разсрочку согласились… Выкланялся у отца Тихона, дай ему Господь здоровья… самъ вотъ и крестъ, и скамью, и ршетку смастерилъ…

— Ты, кажется, Михеевъ, чуть не живешь здсь…

— Гд же мн и жить, какъ не здсь… Только не жить бы, а лежать бы здсь надо, ваше благородіе…

Онъ тяжело вздохнулъ. Я отворилъ дверь ршетки и вошелъ къ себ за ограду.

— Ахъ, Власъ, Власъ, и не подмелъ сегодня сора, — сказалъ старикъ, глядя на мои могилы. — Замотались они совсмъ, могильщики-то… Я вотъ сейчасъ.

Онъ на минуту прошелъ къ могил своей дочери, притащилъ оттуда метлу и началъ мести дорожки около моихъ могилъ.

— Проворенъ же ты, старикъ! — замтилъ я, смотря на его работу.

— Да, проворенъ, проворенъ, а мста нтъ… Старъ очень… Какъ скажешь года — никто и не беретъ… Не врятъ, что еще служить могу… Вотъ и питаюсь подаяніемъ… Что-жъ, не отъ лни…

— А теб сколько лтъ?

Онъ остановился и съ кроткой старческой улыбкой взглянулъ на меня.

— А сколько думаете, ваше благородіе?

— Право, не знаю…

— Парижъ бралъ, — отвтилъ онъ:- вотъ и посчитайте…

Я изумился.

— Полно!

— Право слово! Вотъ и контуженъ былъ тамъ въ голову.

Онъ снялъ фуражку и показалъ блый шрамъ, перескавшій вкось весь его загорлый лобъ.

— И въ руку контуженъ былъ, — продолжалъ онъ. — Лучше бы ужъ убили, да видно, такъ было Господу Богу угодно…

Я заинтересовался жизнью старика и сталъ разспрашивать его о его жизни, пригласивъ его ссть на скамью. Онъ неторопливо домелъ аллейку и прислъ, отирая проступившій на лбу пота. Онъ заговорилъ не спша, степенно и просто, такъ спокойно разсказывая о своемъ прошломъ, какъ-будто говорилъ о жизни совершенно чужого, даже мало знакомаго ему человка. Выйдя въ отставку не молодымъ уже человкомъ, онъ женился и занялся башмачнымъ ремесломъ; жена его была поденщицей.

— Душа въ душу жили и, нечего Бога гнвить, не голодали. Только не продлилъ ей Богъ вку, — разсказывалъ онъ. — Черезъ десять лтъ умерла, а я остался со своей двчуркой-дочерью… Шустренькая двочка была; точно цвточекъ цвла. Самъ я одинъ и растилъ ее. Опредлился я дорожнымъ сторожемъ на Николаевскую желзную дорогу, съ самаго ея основанія, и ничего, — зажилъ со своей дочуркой. Жаловаться не могу, еще десятокъ лтъ не видалъ горя. Правда, не легко жилось. Кормиться было трудно. Не весело тоже было въ лсу, да и жутко по зимамъ было. А все же жили, огородишко кое-какой развели. Зимой, бывало, я башмачничаю, стряпней да стиркой, всякимъ бабьимъ дломъ занимаюсь, дточка играетъ тута же, лепечетъ, все это ей разскажи да покажи, какъ и что. Бывало, начну, примрно, про походъ разсказывать, какъ мы француза били, а она: «А за что его, тятя, били?» — За то, говорю, что онъ русскихъ билъ. — «А, она говоритъ, за что русскихъ билъ?» — Потому, говорю, его императоръ Бонапартъ такъ веллъ. — «А, она говоритъ, зачмъ веллъ русскихъ бить?» — Это, говорю, дло не наше, а царское. — Занятная была двчоночка. Лтомъ, бывало, копается со мной въ огород, завидитъ поздъ, и кричитъ: «Тятя, поздъ», а сама флагъ въ руки, сбжитъ къ полотну и стоитъ, путь позду указываетъ. Помощница тоже!..

По старческому лицу скользнула такая усмшка, точно онъ въ душ переживалъ снова всю прелесть этихъ свтлыхъ дней жизни.

— Только разъ случись, во время заносовъ, всю ночь пришлось мн въ снгу простоять, не впервой, кажись, а продрогъ я и, никогда этого со мной не бывало, слегъ да такъ и проболлъ, почитай что три мсяца. Тутъ-то я кончилось мое счастье. Отказали мн отъ должности, потому и точно, какой же можетъ быть сторожъ дорожный шестидесяти лтъ да еще болящій. Перебрались мы съ дочуркой опять въ Петербургъ, сталъ я опять сапожнымъ дломъ заниматься… Только ужъ руки были не т, отъ морозовъ ли или отъ старости, только гибкости да проворства въ нихъ прежнихъ не было… Ну, и пришлось моей дочурк на два рта работать. А ей всего пятнадцать годковъ тогда было…

Старикъ вздохнулъ и смолкъ.

— Замужь-то разв не удалось выйти?

— Кто-жъ возьметъ, когда у двушки на рукахъ отецъ, котораго кормить надо? Да къ ней и подступиться было не легко. Дичкомъ она въ лсу выросла, со мной ласкова, какъ голубь, а чужихъ людей боялась, это всхъ сторонилась. И то сказать, прежде одни жили, а когда попала она въ Петербургъ, насмотрлась она на такихъ людей, что лучше бы ихъ и совсмъ не видать… Вы, ваше благородіе, не знаете, что за люди по подваламъ да по угламъ живутъ. Пьянство, дебошъ, драки, сквернословіе… На первыхъ же порахъ одна баба чуть не продала мою дточку одному купцу-лабазнику. Сироту погубить хотлъ, на красоту польстившись. Она вдь у меня загарышъ-загарышъ, а красавицей была, извстно на вольной вол въ лсу выросла. И не будь моя двочка дичкомъ или не явись къ ней этотъ купецъ въ пьяномъ вид, не напугай онъ ее своимъ безобразіемъ, и погибла бы; безпремнно погибла бы, потому что гд-жъ двочк знать, что къ чему ведетъ. Богъ, всхъ насъ, сирыхъ, Заступникъ, спасъ. Честной осталась…

Онъ опять прервалъ разсказъ.

— Двадцать первый годъ ей пошелъ, когда вышло ей счастье, — продолжалъ онъ тихо, въ раздумь. — Сосдъ у насъ работникъ былъ, въ рабочихъ на фабрик служилъ. Года три онъ рядомъ съ нами жилъ и какъ придетъ съ работы, такъ къ намъ въ каморку. Сидитъ, разговариваетъ, мои розсказни слушаетъ, на мою двочку посматриваетъ. Чуть закручинится она, онъ ей сейчасъ: «Не тужите, Марья Ивановна, скоро-скоро все перемнится». А она вскинетъ на него глаза и спроситъ: «Какъ?» — «А вотъ увидите, родная», — отвтитъ онъ и гладитъ ее по рук. Таково все степенно, уважительно. Тихій, ласковый былъ парень. И понялъ я изъ его словъ, что онъ ждетъ только, чтобы его въ мастера произвели. На линіи давно стоялъ, только управляющій немного косился на него, хоть и зналъ, что лучшаго работника на всей фабрик нтъ. Голова не поклонная была, зато и косились. Ну, да косись не косись, а правда свое всегда возьметъ, не сегодня, такъ завтра должны были парня въ мастера произвести. Жениться онъ на моей дочурк тогда хотлъ. И она это понимала. Бывало, чуть онъ запоздаетъ, она ужъ и всполохнется, затревожится, затревожится: «Что съ нимъ? Гд онъ?» И мн, бывало, говоритъ: «Вотъ, тятя, человкъ! Душа-то какая! Взглянетъ на тебя — вся она на ладони. Нтъ неправды въ его душ».

Опять послдовалъ тяжелый перерывъ.

— Неисповдимы пути Господа, — вдругъ началъ опять старикъ дрогнувшимъ и боле глухимъ голосомъ. — Не дожила до полнаго счастья моя дточка. Слегла отъ непосильной работы и умерла въ чахотк, какъ цвтокъ, завяла… На все воля Божія… Видно, такъ надо было… Чуяла она, что смерть, а виду не подавала. Лежитъ, бывало, и улыбается и мн, и жениху своему… Такъ до самаго конца… до послдняго вздоха. Въ день смерти подошелъ онъ къ ней, а она говоритъ: «Поцлуйте меня»… Наклонился онъ да такъ и упалъ, точно ребенокъ плача… «Добрый вы, — говоритъ она, — добрый человкъ, и Богъ васъ за это не оставитъ»… А онъ и слова сказать не можетъ… глотаетъ слезы, а он такъ и льются, льются…

Старикъ нахмурилъ брови, подавляя свои слезы, и, коротко, отрывисто, какъ бы спша, продолжалъ:

— Онъ и хоронилъ ее. Вонъ тутъ зарыли. Каждый праздникъ ходилъ къ ней на могилку. Только что-то неладное стало съ нимъ. Нашло что-то на него. Сталъ говорить не путевое. «Подлецамъ, говоритъ, жить можно. Честнымъ умирать надо». Я ему, бывало, скажу: ты молись лучше. А онъ засмется такъ злобно, лицо перекоситъ и говоритъ: «А вы нешто мало молились? Или Маша не молилась?» А у самого ротъ искривится, глаза разгорятся, остановятся, впередъ смотрятъ, а самъ словно ничего не видитъ. «Правды, говоритъ, на земл нтъ! Гд она, гд? А безъ правды жить нельзя!» И куда тихость его двалась, куда доброта пропала! Не загулялъ, не запилъ, а совсмъ буйнымъ сталъ, вс у него подлецы да прохвосты, вс аспиды до кровопійцы… Совсмъ свихнулся человкъ…

Старикъ замолчалъ и глубоко задумался.

— Живъ онъ еще? — спросилъ я.

— Не могу вамъ, ваше благородіе, сказать, — отвчалъ старикъ. — Дло такое вышло, грхъ случился. Управителя на фабрик почти до смерти задушилъ, свои же рабочіе того чуть живого отъ него отняли. Судили его потомъ, сослали его въ Сибирь… Никакого снисхожденія на суд не дали, потому и не за что: совсмъ ожесточенный человкъ сталъ, всмъ было видно… Молодъ былъ, не оббился, не обтерплся… Насъ, благодареніе Господу Богу, ко всему пріучила солдатская служба. Тоже сами знаете, какъ въ старые-то годы солдатамъ жилось, не довернешься — бда, перевернешься — другая. Все сносить пріучили, все претерпвать приспособили. Ну, вотъ теперь и живу, не гнвя Господа Бога напраснымъ ропотомъ. Себ же хуже, а никому другому сдлаешь этимъ самымъ роптаніемъ и ожесточеніемъ: безъ ропота — злой обидитъ, роптать станешь — и добраго врагомъ сдлаешь…