Милые бездельники
Шрифт:
Этотъ разсказъ вспомнился мн, когда я смотрлъ на погребальную процессію Русиной.
Какъ-то недавно я опять зашелъ на кладбище и долго пробесдовалъ съ Михеевымъ, сидвшимъ на дорогой для него могил его дочери. Онъ съ тоской разсказывалъ мн, что въ послднее время ему стали измнять силы.
— Тоже не станетъ силъ ходить, голодомъ насидишься, на улиц наваляешься, прежде чмъ подберутъ и призрютъ, — говорилъ онъ. — Только на Господа Бога и остается надежда, не попустить.
На колокольн раздался звонъ. Старикъ поднялся.
— Обдня кончается, идтить надо… Сегодня създъ большой… Заказная обдня въ собор…
— Кого-нибудь богатаго хоронятъ?
— Нтъ… Сороковой день сегодня по барын…- то-есть не то чтобы барыня… а изъ тіатру богатую комедіантку тутъ хоронили… Каретъ столько сегодня понахало… Авось, перепадетъ что-нибудь…
Старикъ снялъ фуражку и поклонился мн. Я далъ ему денегъ. Онъ покрестился и побрелъ по направленію къ храму. Я тоже спустился на мостки, заперъ двери ршетки, замкнулъ замокъ и пошелъ. Мн навстрчу валила толпа народа. Впереди шли пвчіе съ громкимъ пніемъ. Дале шли дьячокъ и священникъ въ блыхъ ризахъ. Сзади шла цлая масса народа съ дорогими внками и букетами въ рукахъ. Вся эта масса остановилась около могилы, недалеко отъ церкви. Ото была не могила, а роскошный цвтникъ, на который было потрачено нсколько сотенъ рублей. Живые цвты ландышей, сиреней, розъ, левкоевъ, гіацинтовъ засыпали сплошь могильную насыпь. Кругомъ могилы все было усыпано красноватымъ пескомъ. Это была могила Русиной…
Въ нсколькихъ шагахъ отъ нея съ обнаженной головой съ глубокимъ шрамомъ черезъ весь лобъ стоялъ въ своей дырявой шинели Михеевъ, крестясь и ожидая, что кто-нибудь изъ этихъ господъ, потратившихъ сотни рублей на внки для украшенія могилы покойной танцовщицы, подастъ грошъ ему, защищавшему отечество…
XII
Соблазнъ
— Что, сосдушка, залюбовались? — раздался около меня веселый и мягкій старушечій голосъ.
Я въ это время смотрлъ на только-что поставленный памятникъ по сосдству съ моими дорогими могилами. Памятникъ, находившійся подъ легкою, могущею защитить его отъ дождей, желзною крышей, былъ поставленъ ты средин довольно просторнаго, откупленнаго для могилъ мста, вокругъ котораго шла чугунная ршетка, а выше поднималась до крыши проволочная стка. Памятникъ состоялъ изъ тяжелаго квадратнаго подножія изъ сраго гранита и небольшой часовенки изъ благо мрамора, заканчивавшейся пятью маленькими мраморными куполами, съ небольшими крестами наверху. Въ средин этой игрушечной часовенки была ниша и въ нее былъ вдланъ образъ въ позолоченной бронзовой рам. Передъ образомъ находилась замчательной работы бронзовая лампада, висвшая на красивыхъ цпочкахъ… Лампада и цпи тоже были вызолочены. Живопись образа и тонкая чеканка бронзовыхъ вызолоченныхъ рамки, лампады и цпей были превосходны.
— Да, Марья Петровна, залюбовался, — отвтилъ я, обращаясь лицомъ къ подошедшей, богато и въ то же время просто одтой старушк и пожимая ей съ улыбкой руку. — Прелестная игрушка!
Приземистая, кругленькая, румяная, съ ямками на щекахъ и съ добродушною улыбкой на лиц, старушка смотрла очень симпатично и почти всегда была бодра и весела, какъ вполн обезпеченный, живущій на поко человкъ. Она въ шутку звала меня «сосдомъ», такъ какъ наши «помстья», то-есть могильные участки, находились рядомъ и, по ея словамъ, «какъ-никакъ, а въ дружб надо было жить, такъ какъ лежать придется бокъ-о-бокъ». Къ вопросу о смерти она относилась спокойно, какъ къ самому естественному и обыкновенному явленію, и не упускала изъ виду практической стороны дла: заране заготовила себ склепъ рядомъ со склепами мужа и сына, заботливо справляясь, не дастъ ли этотъ склепъ течи и прочно ли онъ замазанъ; поставила надъ могилами мужа и сына памятникъ и даже приказала высчь на немъ, кром именъ, отчествъ и фамилій сына и мужа, свои имя, отчество и фамилію, а также годъ и число своего рожденія, оставивъ только мсто для обозначенія времени смерти. «Хлопотъ меньше потомъ будетъ», сообщала мн она, говоря объ этомъ предмет.
— Да ужъ памятникъ, одно слово первый сортъ работа, сто лтъ простоитъ — не покривится, — сказалъ старшій изъ группы рабочихъ, стоявшихъ безъ шапокъ около насъ.
— Еще бы не первому сорту работ быть; сама наблюдала за всмъ, а мужъ-то подрядчикомъ тоже по строительной части сперва былъ, такъ толкъ-то я въ дл и знаю, — съ благодушной улыбкой замтила Марья Петровна и опять сбратилась ко мн:- Нтъ, вы, сосдушка, на образъ-то полюбуйтесь. Какова работа?
— Превосходно написано! — отвтилъ я.
— Ужъ чего лучше. Въ дальній монастырь посылала заказъ, а рамку и лампаду здсь на французскомъ завод длали по особому рисунку и черезъ огонь позолотили, — пояснила не безъ гордости старушка, любуясь образомъ. — Сначала-то я хотла семейный образъ заказать — написать Марію, Прохора, царя Константина — сына покойнаго Костей звали, — да потомъ раздумала. Несуразное что-нибудь могло выйти, наставили бы зря другъ подл друга святыхъ изъ разныхъ временъ и государствъ, Богъ знаетъ что вышло бы. А мой покойный Прохоръ Васильевичъ все изящное любилъ и ужъ особенно по части живописи. Знатокъ былъ. Ну, и попросила я просто Матерь Божію съ младенцемъ Іисусомъ изобразить, да впередъ мн эскизъ прислать. А тамъ, въ монастыр-то, они и надумали, что лучше всего сдлать копію съ мстнаго образа, что у Исаакія по правую сторону царскихъ вратъ красуется. Написали мн; обрадовалась я. Ужъ лучшаго-то сами они ничего не выдумаютъ. И образъ-то этотъ мой любимый. Глазки-то младенца Іисуса точно живые, такъ и кажется, что смотритъ Онъ на всхъ и всхъ къ Себ призываетъ. Нарочно зжу къ Исаакію къ обднямъ, чтобы на него посмотрть. Вотъ хорошо и вышло.
— Дорого встало? — полюбопытствовалъ я.
— Не дороже денегъ, родной мой, — отвтила старушка, продолжая любоваться образомъ. — Восемьсотъ рублей съ небольшимъ за все-то заплатила, я за образъ, и за рамку, и за лампаду. Спросили бы больше — дала бы и больше. Очень ужъ все это мн въ чертежахъ понравилось. Въ одномъ стил все.
Она обернулась къ рабочимъ.
— Ну, голубчики, на чай ждете? Заболталась я! Вотъ вамъ покуда, а завтра панихида на могил будетъ, приходите, — еще дамъ и обдомъ васъ распорядятся накормить. Я ужъ приказала…
Она стала раздавать низко кланявшимся ей рабочимъ деньги и, дойдя до послдняго изъ нихъ, посмотрла съ недоумніемъ на слпого старика, котораго поддерживалъ молодой подростокъ. Казалось, она не сообразила сразу, что это нищіе, и удивилась ихъ присутствію тутъ. Когда она подошла къ нимъ, старикъ проговорилъ едва слышно:
— Милостыньку Христа ради!
Она торопливо достала изъ щегольской кожаной сумочки мелочь и дала старику.
— Сынъ твой? — спросила она старика и, позабывъ, что онъ слпъ, указала глазами на юношу.
— Это со мной-то? — спросилъ старикъ. — Сынокъ, сынокъ…
Онъ тяжело вздохнулъ,
— Хворый? — спросила она, окидывая глазами хрупкую, полунагую, сильно загорвшую фигуру мальчугана.
— Голодный, — скорбно отвтилъ старикъ.
Она смутилась, опять торопливо достала серебряную мелочь изъ мшечка и сунула ее въ руку юнош.
Онъ стоялъ понуро, потупясь, смотря въ землю, точно приговоренный къ смерти. Когда онъ и слпой старикъ поплелись дальше, она обратилась ко мн нсколько тревожно:
— Въ гробъ краше кладутъ!
— Да, я, признаюсь, рдко встрчалъ такое истощеніе, — сказалъ я, провожая глазами удалявшихся отца и сына. — Это скелетъ, обтянутый кожей.
— А вотъ умыть, откормить, опять красавцемъ сталъ бы. Видли, глаза-то какіе и волосы? — замтила старушка.
Дйствительно, у юноши были поразительно густые, вьющіеся, шелковистые волосы и удивительные по величин и выраженію глаза, полные тоски, грусти, задумчивости, чего-то такого, что влекло къ себ и въ то же время надрывало сердце.
— Надо бы вотъ… — начала старушка.
Ее прервали ноющіе, слезливые, гнусавые голоса нищихъ, бабъ, дтей, стариковъ:
— Благодтельница наша, Христа ради, дай копеечку! На поминовеніе родителей, сотвори подаяніе! Заставь Богу вчно молиться!
Около насъ была уже цлая ватага нищихъ, грязныхъ, въ лохмотьяхъ, съ грудными дтьми, съ кривыми глазами, съ подвязанными руками и ногами. Вс они ныли и охали, протягивая руки, залзая впередъ другъ передъ другомъ, огрызаясь другъ на друга, а изъ-за сосднихъ могилъ по всмъ направленіямъ, ковыляя, спшили на перегонку новыя и новыя группы такого же оборваннаго люда. Весь этотъ сбродъ, съ слдами разгула и пьянства, съ опухнувшими лицами и синяками подъ глазами, нылъ и охалъ, протягивая руки, которыя, казалось, готовы было не только принять подаяніе, но и вырвать его, ограбить ту, къ которой он тянулись за грошомъ. Старушка торопливо шарила въ кожаной сумочк, совала мелочь въ руки попрошаекъ, наконецъ, въ какомъ-то комическомъ отчаяніи проговорила: