Чтение онлайн

— Больше нтъ, не прогнвайтесь! Ступайте! ступайте.

И торопливо прощаясь со мною и спша пройти къ своему экипажу, сказала:

— Просто бда, иногда посидть придешь къ себ на могилы, а тутъ эта стая воетъ и ноетъ, — махнешь рукой и удешь…

Мн пришлось послдовать ея примру. Я самъ нердко испытывалъ, что значитъ быть осажденнымъ нищими, сидя на могил, и уже не разъ убгалъ отъ назойливости этой кладбищенской саранчи. Довольно одному нищему выслдить, на какую могилу прошли вы, чтобы черезъ нсколько минуть васъ осадила цлая ватага этихъ промышленниковъ. Сколько вы ни говорите имъ: «Богъ подастъ», «Не прогнвайтесь», «Идите прочь» и тому подобныя ходячія фразы, они будутъ осаждать васъ, пока вы, потерявъ терпніе, не сбжите отъ нихъ сами.

Мсяца черезъ три мн приходилось ухать изъ Петербурга и передъ отъздомъ я забрелъ снова на кладбище. Открывая дверь ршетки, окружающей мои могилы, я увидалъ Марью Петровну. Она сидла около своего памятника на чугунномъ стул и заботливо подвязывала какой-то цвтокъ. Увидавъ меня, она кивнула мн ласково головой и сказала:

— Вотъ судьба-то, нтъ-нтъ и столкнетъ сосдей.

— Зато теперь ужъ долго не увидимся, — откликнулся я, отвчая на ея поклонъ. — Узжаю мсяцевъ на девять!

— О, что такъ надолго? Пожалуй, мн и не дожить, — отвтила она. — Старушечій вкъ не дологъ!

— Доживете, Богъ дастъ, — сказалъ я въ вид утшенія.

— Да мн, голубчикъ, все равно, что здсь, что тамъ, — сказала она съ благодушной улыбкой. — Тамъ еще спокойне, пожалуй, будетъ, а здсь, кажется, все ужъ я пересмотрла. Вотъ и нынче старыя кости на воды за границу возила. Нельзя: докторишки посылали! Свои тоже пристали: «если приказываютъ хать, то и позжайте!» Очень тоже мн нужно какой-нибудь годъ у смерти утягивать. Ну, а ужъ тамъ, на томъ-то свт рыскать не будешь!

— А родныхъ не жаль? — спросилъ я ее.

— Вс на своихъ ногахъ стоятъ, — отвтила она. — Да притомъ и тамъ-то тоже родные, да еще поближе этихъ, матушка съ батюшкой, мужъ и сынъ. Поди, тоже соскучились безъ меня, дивятся, что зажилась старуха, — заключила она съ добродушнымъ юморомъ.

Въ эту минуту къ ней прибжалъ какой-то мальчуганъ, за которымъ шла поспшно почтенная няня. Онъ бросался къ Марь Петровн и что-то сталъ торопливо разсказывать.

— Внучекъ мой, — пояснила мн съ мягкой улыбкой старушка, и ея розовое лицо точно засвтилось. — Его вотъ жаль оставить, не стану лгать… Сегодня вотъ привезла его сюда съ няней погулять; съ тхъ поръ вдь я не была здсь, какъ тогда памятникъ поставила. Все на водахъ жила. Ну, сегодня и надумала сюда захать. Не все же по островамъ кататься. А дни-то благодатные какіе стоять и на конецъ августа не похоже.

Мы поболтали еще немного, и старушка, накинувъ на плечи спущенную ротонду, перекрестилась и не спшно пошла съ могилы. Проходя мимо меня, она пожала мн руку, проговоривъ:

— Ну, не встртимся здсь, свидимся тамъ!

Затмъ я видлъ, какъ она прошла съ внукомъ и его няней по мосткамъ къ широкой дорог и стала усаживаться въ щегольскую коляску.

«Не встртимся здсь, свидимся тамъ», повторялись въ моей голов слова старушки. Какое счастіе такая твердая вра! Приходя сюда, она, эта милая старушка, убждена, что она приходитъ къ своимъ любимымъ роднымъ и что они это знаютъ. Съ какимъ особеннымъ выраженіемъ она сказала мн тогда, при постановк памятника, что ея Прохоръ Васильевичъ любилъ все изящное и особенно хорошую живопись; въ этомъ выраженіи сказалось убжденіе, что ея Прохоръ Васильевичъ видитъ этотъ памятникъ, любуется имъ, благодарить ее за него. А я? что я уношу въ душ посл посщенія родныхъ могилъ? Одно тяжелое сознаніе полнаго моего одиночества въ мір, сознаніе ужасающей пустоты около себя, сознаніе, что никогда-никогда нигд не встртятся т, которыхъ взяла могила. И зачмъ я хожу сюда въ часы неодолимой хандры, зачмъ добровольно бережу старыя раны, унося отсюда одно горькое сознаніе, что былое невозвратно? Если сюда ходить она, эта старушка, то она выноситъ сладкое убжденіе, что она повидалась со своимъ Прохоромъ Васильевичемъ, со своимъ Костей, а я уношу одно горькое сознаніе, что тхъ уже нтъ и не будетъ, кого я любилъ. Да, я сознаю, что я мучу себя этими посщеніями могилъ и все-таки снова и снова меня тянетъ сюда какая-то тайная сила и точно кто-то шепчетъ мн: «а авось!» Проклятая двойственность! И я искренно завидовалъ тому поколнію, которое сохранило безусловную вру въ будущее, позавидовалъ я и тмъ будущимъ поколніямъ, которыя, можеть-быть. когда-нибудь станутъ безслдно запахивать подъ посвы могилы своихъ мертвецовъ и трезво, разъ и навсегда примирившись съ неотразимымъ фактомъ смерти, скажутъ себ: «земля отошла въ землю», скажутъ это съ твердымъ убжденіемъ, что живые должны думать исключительно только о живыхъ и оставлять трупы мертвыхъ исполнять единственное прямое ихъ назначеніе — утучнять землю для новыхъ будущихъ посвовъ.

Стоялъ чудесный майскій день, когда, вернувшись въ Петербургъ, я снова постилъ родное кладбище. Здсь все было уже зелено, надгробные кресты и плиты тонули въ сочной трав, среди густо разросшихся деревьевъ слышались немолчный гомонъ и пніе птицъ, кое-гд на могилахъ безпечно рзвились и хохотали дти, близъ самой ограды кладбища, весело пыхтя и стуча колесами, пронесся по высокой насыпи желзнодорожный поздъ, унося изъ душнаго города дущихъ на дачи. Все дышало жизнью и ничто не говорило о смерти. Я поднялся по ступенямъ къ своимъ могиламъ, открылъ дверь ршетки и прислъ на скамью, поздороввшій во время долгаго путешествія и теперь охваченный, подъ вліяніемъ грвшаго солнца и оживившейся природы, жизнерадостнымъ чувствомъ, какъ-будто я былъ не среди покойниковъ, а гд-то въ цвтущемъ и разстающемся на плодородной почв саду. Въ эту минуту мой взглядъ упалъ на памятникъ Марьи Петровны, и я вспомнилъ о ней. Жива ли старушка? Вотъ кстати бы встртить ее здсь теперь, румяную, бодрую, улыбающуюся. Я поднялся и сталъ смотрть на надпись на ея памятник: день и годъ ея смерти попрежнему не были обозначены. Ну, значитъ, жива, слава Богу. Отчего ей и не жить, не наслаждаться жизнью? Богата, окружена любящею родней, уважаема въ обществ, какъ искренно добрый человкъ…

Пробывъ на кладбищ съ полчаса, я ухалъ.

Въ теченіе лта я разъ пять заглядывалъ сюда, но, къ сожалнію, ни разу не встртилъ «сосдку». Не больна ли она?

Я какъ-то задалъ этотъ вопросъ Власу, могильщику, присматривавшему за ея и за моими могилами, то-есть выметавшему съ нихъ соръ, посыпавшему пескомъ дорожки и исполнявшему вс тому подобныя обязанности.

— Нтъ-съ, живы и здоровы, — отвтить онъ. — Рдко только нын бываютъ здсь.

— Рдко бываетъ? Что же это значитъ? Ужъ не разлюбила ли она своего Прохора Васильевича и своего Костю? — Я посмотрлъ на огороженное мсто ея могилъ и удивился немного, замтивъ, что оно нсколько запущено: на немъ не было тхъ дорогихъ цвтовъ, которыми обыкновенно лтомъ украшаюсь это мсто.

— И цвтовъ нынче нтъ у васъ тутъ, — сказалъ я могильщику.

— Воруютъ-съ, — отвтилъ онъ хмуро:- не усторожишь за этими дьяволами-ворами. Съ отмычками ходятъ, пусто бы имъ было. Украдутъ, а ты отвчай, что плохо сторожишь. А не ночевать же на могил.

И, сердито сплюнувъ, онъ прибавилъ:

— Вонъ образъ и тотъ скрали! Лампаду тоже. Извстно, дорогія вещи, какъ не позариться. А тоже потомъ все на нашемъ брат отзывается.

Я поднялъ глаза и увидалъ, что передъ нишей не было лампадки, а въ самой ниш не было ни образа, ни бронзовой его рамы. Пустое невыровненное углубленіе, гд прежде находился образъ, безобразило часовенку, и мн показалось страннымъ, что Марья Петровна не вставила новаго образа вмсто пропавшаго. Неужели ее не тревожитъ, что ея Прохоръ Васильевичъ, любившій живопись и все изящное, лежитъ теперь подъ такимъ обезображеннымъ памятникомъ?

Во мн пробудилось любопытство, мн захотлось еще сильне увидать Марью Петровну, разспросить ее обо всемъ, разршить загадку. Какъ-то невольно я обратилъ вниманіе на надпись на памятник, и мн бросилось въ глаза: «скончался 1-то сентября 1875 года». Это былъ день смерти ея Кости. Конечно, въ этотъ день она поститъ его могилку. Не завернуть ли и мн въ этотъ день сюда?

Я такъ и сдлалъ.

Дйствительно, пріхавъ 1-то сентября на кладбище, у одной изъ кладбищенскихъ церквей я увидалъ коляску Марьи Петровны среди нсколькихъ другихъ щегольскихъ собственныхъ экипажей. Въ главной церкви была заказная обдня. Я зашелъ туда, но Марьи Петровны тамъ не было. Я понялъ, что она, врно, на могил, и прошелъ туда. Старушка сидла на одномъ изъ металлическихъ стульевъ, стоившихъ на могил около памятника, и смотрла какъ-то-особенно не весело. Я окликнуть ее.

— А, дорогой сосдъ, — отозвалась она, едва замтно улыбаясь. — Вотъ-то не ждала!

Она, какъ мн показалось, и похудла, и поблднла, и постарла.

— Привелъ Богъ еще свидться, — заговорила она, отворяя дверь ршетки и приглашая меня войти. — Рада я, голубчикъ, что свидлась. Совта нужно спросить. У всхъ теперь совтовъ спрашиваю, точно одурла вдругъ, а вс только подсмиваются. «По пустякамъ тревожитесь», говорятъ. Вы-то этого не скажете. Сердечный человкъ, все такое понимаете, да притомъ и сами причастны къ этому длу.

— Къ какому длу? — спросилъ я, недоумвая.

Я слъ на другой стулъ, стоявшій около памятника.

— Да вотъ, — она указала на пустое мсто въ ниш. — Власъ-то, врно, говорилъ вамъ, какъ и что тутъ случилось.

— То-есть сказалъ, что украли образъ и лампаду, и только, — сказалъ я.

— Ахъ, глупый, глупый народъ, — нсколько раздражительно проговорила она. — Украли! укради! Да разв въ этомъ суть-то? Разв это все внутри меня перевернуло? Тысячи, слава Богу, теряла, да не плакала, потому деньги что- наживное дло, да и не съ ними на судъ-то Божій предстанешь. А тутъ горе-то какое случилось! Вотъ, жила-жила, да на старости лтъ и натворила бдъ, душу христіанскую погубила.