Чтение онлайн

Я ничего не понималъ.

— Разскажите, въ чемъ дло! — сказалъ я.

— Помните, милый вы человкъ, когда памятникъ-то кончили и вы тутъ были, нашъ разговоръ? — дружески начала она, дотрогиваясь рукой до моей колнки. — Расхвасталась я тогда; и живопись-то хороша, и бронза-то по особымъ рисункамъ сдлана, и лампада-то по заказу чрезъ огонь позолочена, и восемьсотъ-то рублей съ небольшимъ заплачено. Соврала даже вамъ, цифру убавивши, чтобы похвастать, какъ дешево покупаю. Тоже баба! Помните?

— Помню, помню, — отвтилъ я.

— Ну, а мальчика-то, голодненькаго мальчика съ слпенькимъ отцомъ-нищимъ помните? Еще кудри-то его, мальчика-то, да глава-то его обоихъ насъ поразили? Тоже не забыли?

Я утвердительно кивнулъ головой.

— Ночью во сн эти глаза теперь на меня смотрятъ, да какъ смотрятъ-то, тоскливые да укоризненные, словно на убійцу, — проговорила она въ сильномъ волненіи. — Ей-Богу! Вдь это онъ укралъ-то, мальченочка-то этотъ, его это я, голубчика, искусила, гршница. Да я думаю. Прохоръ-то Васильевичъ въ гробу перевернулся, когда онъ-то, малышъ-то этотъ несчастный, мною подъ руку подтолкнутый, образъ-то выковыривалъ да лампаду отвинчивалъ здсь на могил.

— Полно вамъ, началъ я:- вы тутъ не…

Она съ несвойственной ей рзкостью перебила меня:

— Не говорите мн хоть вы-то того, что другіе говорятъ! Словно сговорились вс ухлопать меня самыми этими утшеніями! Такъ другіе того разговора не слышали и человка этого не видали, и души-то у нихъ кожаныя; а вы…

Она вдругъ прервала начатую фразу и опять задушевнымъ тономъ спросила меня:

— Помните, родной мой, какъ я спросила старичка: «хворый онъ у тебя?» а старичокъ-то коротко отвтилъ: «голодный!» Умирать я буду, а этого слова не забуду. Ни слова этого, ни того, какъ сказано оно было, не забуду. Ни въ одномъ грх не покаюсь, а въ этомъ буду весь вкъ каяться. Голодному гривенникъ дала, а тутъ при немъ же нашла чмъ хвастать, что сотни рублей на украшеніе памятника бросила…

Чтобы немного разсять ея мысли о ея виновности въ этой исторіи, я спросилъ:

— О чемъ же вы хотли со мной-то посовтоваться?

— Объ адвокат, объ адвокат, голубчикъ. — заторопилась она — Кого лучше взять? Говорила я съ родными, съ знакомыми. Вс шутятъ только: «Да возьмите любого, тутъ и защищать-то нечего, дло ясно и никакихъ оправданій быть не можетъ: укралъ воришка, вотъ и все, а тутъ еще святотатство — отягчающія вину обстоятельства!» А? каково? Эти они мн-то говорятъ: «отягчающія обстоятельства!» Тупымъ ножомъ по-сердцу ржутъ, да еще смются: «изъ ума, молъ, наша старушка выживать стала». Ну, а вы меня поймете и поможете мн. Такого мн адвоката надо, чтобы душу-то мою понялъ, чтобы меня-то не казнилъ: вдь, накажутъ мальчугана — меня накажутъ, пить-сть я не въ силахъ, какъ вспомню, что сослать его могутъ. Отягчающія обстоятельства, шутка сказать! Вы мн ужо подыщите, голубчикъ. Такъ среди нихъ, говорятъ, разные есть — одни если крючкотворствомъ надо донять, такъ хороши; другіе, если слезой пронять нужно; извстно, дла всякія у нихъ, тоже за деньги умудряются.

Я успокоилъ, какъ умлъ, Марью Петровну и пообщалъ ей разузнать все это дло и переговорить съ нсколькими присяжными повренными. Она крпко пожала мою руку и поднялась съ мста, чтобы пройти въ церковь, гд шла уже обдня.

— Вотъ, вдь, на могилки свои перестала даже здить, — сказала она мн, направляясь со мной къ церкви. — Не могу смотрть на этотъ памятникъ, точно укоръ онъ стоитъ передо мною… Да и молюсь-то нынче Богъ знаетъ какъ: крещусь, крещусь, а въ голов, все онъ, все мальчоночка этотъ, смотритъ на меня, да такъ вотъ, что жутко…

Никогда я не думалъ, что я могу такъ горячо заинтересоваться чьимъ-нибудь совершенно чужимъ и совершенно зауряднымъ дломъ, какъ я заинтересовался этимъ дломъ о краж образа и лампады. Но что я, — самъ Александръ Васильевичъ Протасовъ, присяжный повренный, рекомендованный мною Марь Петровн, очень горячо взялся за это лто, хотя онъ уже давно привыкъ смотрть совершенно равнодушно на всякихъ воришекъ, на осужденія и оправданія ихъ: «Старушку надо оправдать, — шутливо замтилъ онъ мн, переговоривъ съ нею. — Она немножко того!» добавилъ онъ, повертвъ рукою около лба. Она дйствительно была жалка и трогательна въ своей душевной тревог и могла разжалобить каждаго. Я согласился вполн съ Протасовымъ, что оправданіе было нужно прежде всего ей.

Мн было просто жутко, когда я въ назначенный для разбирательства этого дла день входилъ въ зданіе окружного суда и пробирался въ залъ, гд должно было слушаться это дло, точно моя собственная участь зависла отъ ршенія присяжныхъ засдателей.

Когда я вошелъ въ зало засданія, тамъ было уже нсколько человкъ зрителей, но особеннаго стеченія публики не было и не могло быть. Для постороннихъ это дло не представляло никакого особеннаго интереса и не могло служить приманкой для публики, которой набралось сюда не только въ небольшомъ количеств, но какъ бы случайно, — пришли люди потому, что дваться некуда было отъ праздности и скуки. Никто, понятно, не могъ и подозрвать, что съ психологической стороны это дло о какой-то краж Иваномъ Дитятинымъ съ памятника образа и лампады было въ десять разъ интересне множества самыхъ громкихъ процессовъ!

Я какъ-то разсянно, въ лихорадочномъ волненіи, пропустилъ мимо ушей всю формальную сторону возгласовъ о появленіи судей, проврку присяжныхъ засдателей и тому подобную обстановочную часть дло, напряженно ожидая одного — появленія преступника. Я тотчасъ же узналъ его, когда онъ появился на скамь подсудимыхъ. Да и трудно было забыть эту фигуру, это лицо. Молодыхъ мучениковъ, идущихъ на растерзаніе къ зврямъ, такими изображаютъ художники на картинахъ. Это былъ скелетъ, обтянутый кожей, но, тмъ не мене, сразу чувствовалось, что при другихъ условіяхъ этотъ юноша былъ бы не только поразительнымъ красавцемъ, но и однимъ изъ тхъ, которые невольно привлекаютъ къ себ сердца людей. Что-то мягкое, благородное, хрупкое было въ каждой черт его лица. Они казалось какимъ-то безтлеснымъ и, въ то же время, одухотвореннымъ. Его большіе глаза, когда поднимались его длинныя черныя рсницы, смотрли съ мучительнымъ выраженіемъ тоски, безысходной, безнадежной, запавшей куда-то глубоко. Иногда изъ его исхудалой груди вырывался невольный тяжелый вздохъ. Изрдка онъ покашливалъ мелкимъ зловщимъ кашлемъ, а на впалыхъ щекахъ проступалъ легкій румянецъ. Въ моей голов мелькнула мысль: «И судить бы не зачмъ, онъ и такъ осужденъ на-смерть». И какъ онъ былъ юнъ! «Пятнадцать-шестнадцать лтъ ему, не боле», думалось мн. И вдругъ я услышалъ, что ему уже девятнадцатый годъ пошелъ. Это меня поразило! Какъ жъ могъ остаться такимъ моложавымъ? Какъ могло уцлть въ его лиц выраженіе этой дтской чистоты и наивности? Его стали спрашивать, онъ какъ-то особенно тревожно приподнялъ голову на тонкой длинной ше и сталъ внимательно прислушиваться къ вопросамъ, съ своеобразнымъ выраженіемъ, какъ-будто немного плохо слыша. Онъ былъ, дйствительно, глуховатъ и видимо стснялся этимъ, потерявъ слухъ, вроятно, недавно. Въ глазахъ его стояли слезы, но онъ не плакалъ. Его отвты были коротки, просты, иногда трогательны.

— Нигд мы не жили. Бродили изъ мста въ мсто. Отецъ ослпъ, когда мн еще пять лтъ было. У матери правой руки не было, на фабрик оторвало. Работать не могли. Сестра старшая чахоточная была. Старше меня на пять лтъ. По-міру мы вс ходили. На родину высылали насъ. Тамъ ни кола, ни двора. Изъ дворовыхъ отецъ и мать были. Земли не было. Опять ворочались въ Москву, въ Петербургъ.

Его спросили, грамотный ли онъ.

— Самъ выучился писать и читать. Фигуры чертить любить, да гд же! Сестра съ матерью ходили по-міру; я съ отцомъ. Въ науку хотли взять. Отецъ съ матерью боялись. Забили бы тамъ. Отецъ самъ былъ въ наук, зналъ, каково житье. Глазъ одинъ вышибли, когда еще мальчикомъ былъ. Другой посл самъ ослпъ.

Его спросили о поведеніи его родныхъ, о ихъ характер.

— Добрые были. Душа въ душу вс мы жили. Незадача только была. Богъ не всмъ даетъ. Просить — и то не умли. Въ одно мсто придемъ — гонятъ. Въ другое толкнемся — всмъ дадутъ, а насъ ототрутъ, ничего и не перепадетъ. Отецъ говорилъ: «За чьи-нибудь грхи». Тоже до седьмого колна Богъ наказываетъ.

Когда былъ заданъ вопросъ, какъ же онъ ршился украсть, если, по его словамъ, и онъ, и его семья вели себя хорошо и честно, онъ встрепенулся, взволновался, заговорилъ тревожно:

— У отца ноги отнялись, мать тоже хворала, сестра и всегда чахоточной была, тутъ и стали насъ гнать изъ нашего угла. Уголъ — въ повалку четверымъ лечь, а даромъ не давали въ немъ спать. Я одинъ сталъ по-міру ходить. Что мн дадутъ? Молодой! «Работай», говорятъ. Гд же мн работать? Кто возьметъ. Вонъ я какой! Разъ въ полицію чуть не взяли. Вывалялся въ ногахъ, отпустили. Мн невозможно было тогда въ полицію попасть. Что съ отцомъ, матерью да сестрой сталось бы? Тутъ и стало мн представляться: образъ въ золотой рам да лампадка восемьсотъ рублей, а то и боле стоятъ. Хожу, прошу милостыню, а они все передъ глазами стоятъ. На что, думаю, покойникамъ? Скрасть, продать, можно и отца, и мать, и сестру въ отдльную квартиру пристроить. Хоть разъ передъ кончиной. Восемьсотъ рублей, деньги большія. Четверть дадутъ, и то счастье. Тоже думалъ: потомъ замолю грхъ. Святые угодники и злодевъ прощаютъ! Въ монахи поступлю и замолю. Давно въ монастырь хотлось. Только своихъ жаль было бросить, пока живы.