Чтение онлайн

Онъ опустилъ глаза.

— Вечеромъ схоронился на кладбищ; какъ заперли его да улеглись могильщики, пошелъ на могилу, сталъ пробовать, можно ли дверь у ршетки отворить. Открылъ гвоздемъ. Потомъ сталъ пробовать образъ, лампадку. Жутко было. Все будто подъ землей кто ворочался. На первый разъ такъ и бросилъ, ушелъ, не глядючи. «Богъ съ нимъ, думаю, съ чужимъ добромъ!» А тутъ стали говорить хозяева въ углу, что повезутъ отца и мать въ больницу, а меня съ сестрой погонятъ. Опять стало толкать: «поди! возьми!»

Онъ вздохнулъ.

— Ну, и пошелъ опять. Тяжело было. Гвоздемъ все да отверткой ковырялъ. Инструментовъ не было. Въ три ночи все сдлалъ, забралъ, пошелъ. У Двичьяго монастыря на дорог запримтили меня. Взяли… избили больно дорогой…

По его исхудалымъ щекамъ медленно катились одинокія слезинки. Грудь тяжело дышала, точно посл долгой скорой ходьбы.

По желанію защитника, кром цлой массы свидтелей изъ подвальныхъ жителей, показывавшихъ о безукоризненномъ поведеніи обвиняемаго, вызвали свидтельницу Марію Петровну Волошинову. Она, обыкновенно развязная и держащаяся съ достоинствомъ, вошла въ залъ несмлыми шагами, видимо растерявшись среди непривычной для нея офиціальной обстановки, и никакъ не могла справиться съ кружевнымъ платкомъ, все сваливавшимся съ ея плечь и волочившимся по полу. Ей указали мсто посредин зала лицомъ къ предсдателю. Начались вопросы. Она заторопилась, заговорила прежде, чмъ вслушалась въ предложенный ей вопросъ.

— Ничего я, господа судьи, не желаю, ничего не ищу, я человкъ богатый и ни съ кмъ не судилась. Ни въ нравахъ это у меня, ни въ обычаяхъ.

Ее попытались прервать, но она торопливо продолжала:

— Сама я во всемъ кругомъ виновата и каюсь, что подвела несчастнаго человка…

— Позвольте, — нетерпливо остановилъ ее, наконецъ, предсдатель. — Вы должны отвчать на вопросы, только на вопросы.

— Виновата, виновата, господа предсдатели, — сконфуженно извинилась она. — Не знаю вашихъ порядковъ. Скажу только, что сердце мое разрывается, глядя на этого соблазненнаго мною ребенка. Силъ моихъ…

Ея опять остановили. Защитникъ, едва замтно усмхаясь, задалъ ей вопросъ, помнитъ ли она, какъ она хвастала образомъ и лампадой при подсудимомъ и говорила о цн этихъ вещей.

— Да, какъ же не помнить, Александръ Васильевичъ, — обратилась она къ защитнику: — я же сама это и разсказывала вамъ. Не будь этого…

Ей напомнили, что она должна отвчать предсдателю на вопросъ, заданный ей защитникомъ. Она въ своемъ дом не привыкла къ подобному способу разговора и опять немного растерялась, немного обидлась. Потомъ сообразила, повидимому, что дйствительно Александръ Васильевичъ и такъ все знаетъ, а что надо разъяснить дло другимъ, и начала объясненія.

— Я, видите ли, господинъ предсдатель, изготовила памятникъ мужу, сыну и себ. Заказала образъ, бронзовую раму для него, лампаду передъ нимъ. Хотлось все понарядне, поизящне. И мужъ былъ человкъ, любившій все нарядное да изящное, и я тоже. Извстно, люди богатые, можно, значитъ, привередничать, хоть кругомъ весь міръ съ голоду погибай. Что длать, вс мы люди, вс человки! Такъ я все и сдлала получше, да подороже. Денегъ нечего жалть, на мой вкъ станетъ и дтямъ останется. Спросили за все восемьсотъ съ небольшимъ — что-жъ, и дала, лишь бы хорошо все вышло. Потомъ и еще пришлось приплатить, ну да я объ этомъ никому не говорила. Вотъ какъ изготовили все, пришла я посмотрть и встртила знакомаго человка… Здсь онъ, — сказала она и обернулась, ища меня глазами среди публики.

— Продолжайте, — сказалъ ей предсдатель.

— Нтъ, я только смотрю его, потому подтвердить онъ можетъ…

— Я васъ прошу продолжать.

Она вздохнула, слегка пожала плечами и, опять покоряясь вол предсдателя, начала разсказывать:

— Такъ вотъ встртился, говорю я, знакомый человкъ, я и расхвасталась! «Каково? — говорю. — Работа художественная. Восемьсотъ рублей слишкомъ стоитъ». Для меня, господинъ предсдатель, восемьсотъ рублей — пустяки и хвастливость не въ моей натур, да и не въ такомъ положеніи я стою, чтобы хвастать, а разговорилась я объ этомъ, потому что ужъ очень вещи хороши были, и хвастала я, что дешево досталось все. Старушечья бабья слабость. А въ это время, родные вы мои, подошли къ намъ двое нищихъ: старичокъ слпенькій, благообразный такой, да мальчоночка съ нимъ, худой-худой. Да что мн разсказывать о немъ, сами видите, господа, въ чемъ душа держится. Въ больниц бы ему лежать, а не здсь сидть, суда ожидая. Залюбовалась я на его волосы да глаза, да удивилась, что онъ тщедушный такой. Спросила старичка: «Хворый онъ у тебя?» а старичокъ отвтилъ: «Голодный». Голодный! Слово-то это какое, господинъ предсдатель, вы поймите; А у меня образъ да лампадка для украшенія памятника чуть не въ тысячу рублей! Тогда-то ничего этого и въ голову не пришло. Гд же придти, пока Господь глазъ не откроетъ? Подала я имъ, отцу и сыну-то, гроши какіе-то, не помню, право, сколько, а сама думаю: «разспросить ихъ разв, да помочь имъ какъ-нибудь», а тутъ другіе нищіе нахлынули, отбою отъ нихъ нтъ на кладбищахъ, пьяницы да воришки все больше, и забыла я про старичка и его мальчонка. И вкъ себ этого не прощу. Натолкнула на грхъ человка, ввела въ искушеніе…

Протасовъ задалъ ей вопросъ, не замтила ли она тогда же въ лиц или во взгляд молодого нищаго чего-нибудь подозрительнаго, зависти, злобы, недобраго умысла, вообще чего-нибудь такого, что длало его подозрительнымъ.

Старушка быстро обернулась къ адвокату и съ жаромъ съ горькимъ упрекомъ въ голос заговорила:

— Да что вы, батюшка Александръ Васильевичъ, я же сама вамъ…

Ей не дали кончить и напомнили снова, что на вопросы защитника надо отвчать предсдателю. Она, бросивъ негодующій взглядъ на адвоката, почти сердито, нсколько рзкимъ тономъ сказала предсдателю:

— Я не клеветать сюда пришла на невиннаго человка, а оправдать, потому что не онъ, а…

Предсдатель спросилъ, перебивая ея рчь, не желаетъ ли кто-нибудь сдлать еще какой-нибудь вопросъ свидтельниц.

— Голубчики мои, да чего же еще спрашивать-то? — быстро заговорила она, обводя всхъ глазами. — Я, я одна кругомъ виновата. Расхвасталась богатствомъ при голодномъ, да еще дала ему всего…

— Вы можете идти, — началъ предсдатель.

— Нтъ ужъ, господинъ предсдатель, — торопливо перебила она его:- никакъ не могу я уйти, пока камня съ моего сердца вы не снимете…

Ее настоятельно попросили ссть.

— Да совсть-то есть же у васъ! — вырвалось у нея изъ груди восклицаніе, и по ея старому, раскраснвшемуся лицу покатились слезы.

Защитникъ отыскалъ меня глазами и одобрительно кивнулъ головой съ веселой и насмшливой улыбкой…

Меня немного удивила рчь прокурора: сухая, короткая, вялая, она была сказана какъ бы нехотя, поневол защитнику было легко говорить противъ такого обвинителя, и онъ блеснулъ чувствительными фразами и мрачными картинами, точно декламируя не то ловко написанный фельетонъ, не то талантливо скомпанованную передовую статью. Заканчивая этотъ фейерверкъ блестящаго краснорчія, онъ неожиданно произнесъ:

— Впрочемъ, что же могу сказать я лично въ защиту моего кліента, когда мы слышали здсь защиту той особы, которая имла боле всего правъ жаловаться на него за оскорбленіе ея святыни — ея родныхъ могилъ? Она защитила передъ вами его своимъ сердцемъ, и сердце же должно подсказать вамъ, господа присяжные засдатели и судьи, что надо отвтить вамъ на вопросъ: «виновенъ ли подсудимый».

Подсудимый былъ оправданъ. Марья Петровна такъ обрадовалась, что даже громко вскрикнула и поднялась быстро съ мста. Ее кто-то удержалъ, но не надолго. Едва подсудимый сошелъ, пошатываясь, со своей скамьи, какъ старушка была уже около него и, не обращая ни на кого вниманія, обняла его и, какъ мать, стала ласково гладить по голов.

— Натерплся, натерплся, родной мой! — говорила она, не помня себя отъ радости.

Протасовъ подошелъ ко мн и, смясь, сказалъ:

— Это вдь она рчь-то защитительную сказала, а не я. Славная старушенція, а все же Коробочка. Слава Богу еще, что не доведетъ его вторично до того, что онъ на сей разъ обворуетъ ея квартиру…

Я вопросительно взглянулъ на него; онъ небрежно пожалъ плечами.

— Прожить-то ему осталось безъ году недля. Не поторопились бы — и судить некого было бы, — пояснилъ онъ мимоходомъ. — Чахотка въ послдней степени развитія…