Чтение онлайн

Раньше этот дом был особняком торговца с огромным состоянием, который оставил его вместе со своей ценной коллекцией картин государству. Третья комната была его приемной, а пространство над великолепным резным камином отводилось, в качестве почетного места, лучшей картине. Автор этой картины всегда получал дорогой приз, которым он также был обязан щедрости основателя. К этому месту мои глаза, естественно, и были обращены, когда я вошел в дверь. Мне это снится? Я застыл неподвижно — меня бросало то в жар, то в холод — я побежал. Нет, это не было сном! Там была моя картина, моя собственная картина, в маленькой скромной рамке, установленная на главном месте галереи! И там же, в углу, была прикреплена официальная карточка с надписью «ПРИЗОВАЯ КАРТИНА», напечатанной блестящими золотыми буквами. Я сбежал вниз по лестнице и купил каталог, чтобы мои глаза могли порадоваться моему счастью; и там, конечно же, было напечатано в самом начале: «ЕЖЕГОДНЫЙ ПРИЗ за КАРТИНУ — Вид в Роттердаме, N 127 — ФРАНЦ ЛИНДЕН». Я мог бы заплакать от восторга. Я не мог наглядеться на свою картину. Я ходил из стороны в сторону — я отступал — я приближался к ней — я смотрел на нее во всех возможных ракурсах и забыл обо всем, кроме своего счастья.

— Очаровательная маленькая картина, сэр, — произнес голос у моего локтя.

Это был пожилой джентльмен в золотых очках и с зонтиком. Я покраснел и нерешительно спросил: — Вы так думаете?

— Я знаю, сэр, — сказал старый джентльмен. — Я любитель — я очень люблю картины. Я полагаю, вы тоже поклонник искусства?

Я поклонился.

— Действительно, очень милая маленькая картина, очень милая, — продолжал он, протирая очки и поправляя их с видом знатока. — Вода очень жидкая, цвета чистые, небо прозрачное, перспектива восхитительная. Я куплю ее.

— Вы сделаете это? — радостно воскликнул я. — Ах! Благодарю вас, сэр!

— О, — сказал старый джентльмен, внезапно поворачиваясь ко мне и ласково улыбаясь, — ТАК вы художник, я угадал? Рад познакомиться с вами, мессер Линден. Вы очень молоды, чтобы нарисовать такую картину. Я поздравляю вас, сэр, и… Я куплю это.

Итак, мы обменялись карточками, пожали друг другу руки и стали лучшими друзьями в мире. Я сгорал от нетерпения увидеть Гертруду и рассказать ей о своей удаче; но мой новый покровитель взял меня под руку и сказал, что должен совершить экскурсию по комнатам в моем обществе; поэтому я был вынужден подчиниться.

Мы остановились перед большой картиной, которая занимала второе место по сравнению с моей: это была работа моего мастера «Обращение святого Павла». Пока я рассказывал ему о своих занятиях в мастерской художника, от нас отделился человек и скользнул прочь; но не раньше, чем я узнал бледное лицо Ван Рооса. Было что-то в выражении его лица, что потрясло меня, что-то, от чего у меня перехватило дыхание и я вздрогнул. Что это было? Я едва знал; но блеск его темных глаз и дрожь его губ преследовали меня весь остаток дня и возвращались в моих снах. Я ничего не сказал об этом Гертруде в тот день, но это сильно отрезвило мое ликование. Я боялся на следующий день возвращаться в студию, но, к моему удивлению, мой учитель принял меня так, как никогда раньше. Он подошел и протянул мне руку.

— Добро пожаловать, Франц Линден, — сказал он, улыбаясь, — я горжусь тем, что называю вас своим учеником.

Рука была холодной, голос — резким, улыбка — бесстрастной. Мои товарищи столпились вокруг и поздравляли меня; и в теплых тонах их молодых, веселых голосов и в тесном пожатии их дружеских рук я забыл все, что беспокоило меня в манере Ван Рооса.

Вскоре после этого события отец Гертруды пожелал, чтобы был написан ее портрет, — утешать его в ее отсутствие, сказал он, когда я буду настолько безнравственным, что заберу ее у него. Я порекомендовал своего старого учителя, чью опеку я недавно оставил; и Ван Рооса пригласили для выполнения задачи, которую я бы с радостью выполнил сам, если бы это было в моих силах. Но портретная живопись не была моей специальностью. Я мог бы нарисовать гладкую пятнистую дойную корову или стадо овец гораздо лучше, чем светлую кожу и золотистые кудри моей дорогой Гертруды.

Она с самого начала невзлюбила художника. Напрасно я уговаривал ее — все было бесполезно, и в конце каждого такого разговора она говорила, что хотела бы, чтобы портрет был закончен побыстрее, и что она не может полюбить его так, как не может не любить меня. Так что наши споры всегда заканчивались поцелуем.

Но этот портрет занял много времени. Ван Роос обычно писал быстро, но портрет Гертруды продвигался очень медленно и, как и полотно Пенелопы, казалось, никогда не будет завершен. Однажды утром я случайно оказался в комнате — редкое событие в то время, так как я усердно работал над своим новым пейзажем; и я был поражен переменой, произошедшей с моим покойным учителем. Он больше не был прежним человеком. В его глазах был свет, а в голосе — вибрации, каких я никогда раньше не замечал; и когда он поднялся, чтобы попрощаться, в его поклоне и манерах была заученная вежливость, заставшая меня врасплох.

Тем не менее, я никогда не подозревал правды; портрет же был очень далек от завершения.

Наконец все это выплыло наружу, и однажды утром Ханс ван Роос сделал официальное предложение руки и сердца. Конечно, ему было отказано.

— Но очень мягко, дорогой Франц, — сказала Гертруда, рассказывая мне об этом вечером, — потому что он — твой друг и потому что он, казалось, так глубоко это чувствовал. И… и ты не представляешь, как ужасно он побледнел и как старался сдержать слезы. Мне было жаль его, Франц, — действительно, мне было очень жаль!

И это нежное создание едва удерживалось от слез, когда рассказывало мне.

Я не видел Ван Рооса в течение нескольких месяцев после этого отказа. Наконец я случайно встретил его перед зданием ратуши, и, к моему удивлению, во второй раз в своей жизни он протянул мне руку.

— Доброго вам дня, мессер Линден, — сказал он. — Я слышал, что вы находитесь в двух шагах от славы и богатства.

— Я преуспеваю, мессер ван Роос, — ответил я, пожимая протянутую руку. — Но я никогда не забываю, что своим нынешним мастерством я обязан часам, проведенным в вашей студии.

На его лице промелькнуло странное выражение.

— Если бы я так думал, — поспешно сказал он, — я бы… Я должен был бы считать себя особенно счастливым.

Была такая странная разница в том, как он произнес начало и конец этого предложения — столько спешки и страсти в первой половине, такая нарочитая вежливость в последней, что я вздрогнул и посмотрел ему прямо в лицо. Он был таким же улыбчивым и непроницаемым, как мраморная статуя.

— Мне тоже повезло, — сказал он после минутной паузы. — Вы видели новую церковь, недавно построенную недалеко от восточного конца Харинг-влиет?

Я ответил, что видел ее мимоходом, но внутри не был.

— Мне было поручено, — сказал он, — расписать ее внутри. Мое Обращение Святого Павла куплено для алтаря, и сейчас я занимаюсь росписью серии фресок на потолке. Не зайдете ли вы как-нибудь и не скажете ли мне свое мнение о них?

Я признался, что очень польщен, и обещал на следующее утро навестить его в церкви. Когда я пришел, он ждал меня у двери с тяжелыми ключами в руке. Мы вошли, и он повернул ключ в замке.

— Я всегда защищаю себя от незваных гостей, — сказал он, улыбаясь. — Люди войдут в церковь, если я оставлю двери незапертыми; а я не собираюсь продолжать свою работу художника, в присутствии каждого болвана, который предпочитает стоять и пялиться на меня.

Удивительно, в какой неприятной манере этот человек обнажал зубы, когда улыбался.

Церковь была красивым зданием в том итальянском стиле, который имитирует античность и предпочитает изящество и великолепие величественной святости готического ордена. Ряд элегантных коринфских колонн поддерживал крышу с каждой стороны нефа; декоративные карнизы были щедро украшены позолотой; великолепная алтарная часть уже заняла предназначенное ей место; а немного левее огражденного пространства, где должен был быть установлен стол для причастия, были возведены высокие леса, которые, — с того места, где стоял я, — казалось, почти соприкасались с крышей, и над которыми я увидел незаконченный набросок мастерски выполненной фрески. Там были еще три или четыре, уже завершенные, а некоторые были просто обозначены углем на их предполагаемых местах.