Чтение онлайн

Теперь жизнь была сплошным счастьем, судьба улыбалась мне. Его высочество неоднократно удостаивал меня своим одобрением, и великая герцогиня часто посылала за мной после вечерней службы, чтобы я спела ее любимые места из ораторий Генделя и месс Моцарта. Они были очень скромной семейной парой — величественной, это правда, но с радостью откладывали государственные церемонии и всегда были готовы принять участие в хоре или песне. Наконец, для меня стало правилом присутствовать в гостиной каждый воскресный вечер; а так как герр Штольберг был также приглашен, мы шли туда вместе. Так мы стали — я чуть было не сказалв «друзьями»; но это не то слово; ибо, хотя великий маэстро был, в своей манере, добр и держался просто, я никогда не могла забыть его славы, его превосходных знаний и его положения во дворце. Кроме того, ему было сорок лет, а для семнадцатилетней девушки это представляется немалой разницей. Но был еще один человек, имя которого я до сих пор не назвала. Я бы и сейчас не стала его называть, если бы… Но это бесполезно, и я больше не могу избегать этой темы.

Барон фон Баххоффен, конюший его высочества великого герцога, был самым молодым дворянином в королевской свите. У него не было дел в капелле, но я видела его там; его присутствие никогда не требовалось во дворце, но там он тоже был. Семьи, в которых я преподавала, часто приглашались в королевский круг. Я редко бывала у них дома, но я встречала его либо уходящим, либо приходящим; иногда он навещал их, когда знал, что я даю урок. Было бы бесполезно отрицать, что эти молчаливые знаки внимания занимали мои мысли больше, чем я тогда призналась бы даже самой себе. Я старалась не думать о них; я не оставляла себе ни минуты праздности; я читала, упражнялась, больше, чем когда-либо, беседовала со своими молодыми друзьями в академии и воображала, что мне удастся изгнать его образ из моей памяти. Барон был очень молод — еще не достиг совершеннолетия. Он был светловолос, по-мальчишески светловолос, и в его ясных голубых глазах светилось выражение нежности, которое странным образом проникло в мое сердце. Кроме того, он был самым образованным джентльменом при дворе — лучшим наездником, лучшим стрелком, самым грациозным танцором в менуэте, самым остроумным, самым умелым певцом. Неудивительно, что он завоевал сердце малоизвестной иностранки, чьими единственными рекомендациями были ее молодость, ее невинность и ее голос.

Оказалось, что его голос восхитительно гармонирует с моим; и когда присутствовали лишь немногие, а вечер был очень уединенным, его высочество часто просил барона быть столь любезным, чтобы спеть дуэтом из «Сотворения мира» или «Масличной горы» с мадемуазель Хоффман.

О, светлая, светлая мечта моей юности! Однажды он взял мою руку в свою и поцеловал ее, когда мы стояли в нише, наполовину скрытой занавеской, слушая музыку в приемной дворца. Я чувствовала этот поцелуй на своей руке в течение нескольких дней; и в ту ночь его лицо и голос были со мной в моих снах.

Наконец пришло время, когда я обнаружила, что бесполезно пытаться изгнать его из своих мыслей. С таким же успехом я могла бы попытаться отделить дневной свет от дня. Его внешность, его нежные проявления преданности, его низкий голос — все говорило мне, что он любил меня. Убедившись в этой невысказанной привязанности, я без остатка отдала все свое сердце очарованию первой любви.

С этого времени мне казалось, что в каждой вещи присутствует двойная жизнь и красота. Я упивалась радостью от каждой сцены и звука. Весенние цветы приобрели более яркий оттенок и источали более сладкий аромат; утренний воздух наполняли тысячи запахов и звуков, неизвестных ранее; песни птиц звучали новым языком для моих ушей. Я часами сидела и мечтала о последних словах, которые он прошептал, или о последнем пожатии его руки. Я закрывала глаза и старалась вспомнить каждую черточку любимого лица. Жизнь была сном — счастливым сном!

Примерно в это же время манеры герра Штольберга изменились по отношению ко мне. Он остался не менее дружелюбен, но более вежлив. В его взгляде, в его манерах, в самом тоне его голоса чувствовалась скованность. Я спрашивала себя, чем я ему не угодила, но ничего не могла вспомнить. Раз или два мне казалось, что он смотрит на меня с выражением почти жалости в глазах, и однажды утром я могла бы поверить, что они полны слез. Я бы отдала весь мир, чтобы сказать ему: «Друг, чем я вас рассердила?», но его совершенно спокойная и вежливая манера не допускала никаких вопросов.

Приближался день рождения великого герцога. Вечером во дворце состоялся концерт. Я была занята с одним или двумя другими участниками хора, и ученики академии присутствовали, чтобы петь хоры. Концертный зал открывался на территорию с красивой мраморной террасой и широким лестничным пролетом. Сидя на возвышении, окруженная инструментами и певцами, я часто и устало смотрела в сторону сада за его пределами, и мне хотелось убежать в его тихие аллеи. Музыкальным развлечением вечера стала кантата, сочиненная великим герцогом и с вежливым вниманием выслушанная его гостями. Она была скучной и неинтересной; и к тому времени, как затихли последние ноты композиции, я была рада удалиться во внутреннюю комнату, пока публика не разошлась. Когда все ушли в бальный зал, я завернулась в шаль и прокралась в ночь.

Была осень. Листья на деревьях были золотистыми, теплый ароматный ветерок наполнял тихую ночь красотой. Луна и звезды ярко сияли над головой; воздух обдувал мои пылающие щеки; оказавшись среди деревьев, я медленно стала прохаживаться туда и обратно. В ту ночь сады были сказочно красивы. Ряды разноцветных фонарей свисали, словно плоды, с ветвей акаций и исчезали вдали, в полумраке. Я мечтательно продолжала прохаживаться; странное спокойствие и красота этого места погрузили меня в задумчивость, и я не услышала шагов, которые раздались позади меня на тропинке.

— Чудесная ночь, — произнес рядом со мной самый дорогой голос на свете. — Ночь поэзии и любви.

Я почувствовала, как горячая кровь прилила к моему лицу, а затем снова схлынула. Я знала, что сильно побледнела, но он не мог видеть моей бледности. Я задрожала, но он не должен был этого знать.

— Действительно, прекрасная ночь, ваше превосходительство, — сказала я так твердо, как только могла. Он заметил дрожь, которую я изо всех сил пыталась скрыть.

— Вы больны, мадемуазель?

— Благодарю, ваше превосходительство. Я вполне здорова.

— Я искал вас, мадемуазель, — сказал он тихим серьезным голосом, — я искал вас по всему дворцу и садам; я хотел поговорить с вами. Я с нетерпением ждал этой ночи в течение многих недель в надежде сделать это.

Он сделал паузу, но я продолжала молчать. В тишине я слышала биение собственного сердца, но он не слышал его. Он продолжил.

— Я бы сказал три слова, мадемуазель, которые, должно быть, уже давно слишком ясно написаны на моем лице — слишком отчетливо слышны в моем голосе — слишком отчетливо видны в каждом моем жесте, чтобы нуждаться в более явном признании. И все же, позвольте мне произнести их здесь — здесь, среди тьмы и тишины — здесь, среди шепчущих деревьев, под вечным небом — здесь, перед Богом и звездами! Я рискую своим покоем, своим будущим, своим счастьем, всем, и говорю — я люблю вас!

Он снова сделал паузу. Он придвинулся ко мне ближе; его голос, который был мягким и низким, стал быстрым и страстным.

— Элис, я открылся вам — но это не все. Остается задать один вопрос — моя жизнь зависит от вашего ответа. Вы будете моей женой?.. Ни слова? Ни жеста? Ответьте же мне, дорогая, ответьте!

Я не могла говорить, но его рука обнимала меня, и его обжигающие поцелуи были на моих губах.

— Ответьте мне, ответьте мне!

Я высвободилась из его объятий, взяла его руку обеими своими, наклонилась и поцеловала ее.

Это был мой ответ.

Он был моим повелителем — моим королем! Моя любовь к нему была почти религией. Иногда я боялась, что все это сон, и содрогалась, боясь проснуться. Моя любовь превратилась в идолопоклонство. Он подарил мне свой портрет, и я молилась, держа его в руках. Я бы не променяла жизнь на рай. Я жила для него — только для него. Неужели я забыла своего Бога, так поклоняясь Его творению, и не была ли я наказана за это?