Миссионер поневоле
Шрифт:
Если же противник заблаговременно обнаруживал опасность и оказывал сопротивление, то его расположение подвергалось методичному минометному обстрелу. После чего, следовала, собственно, зачистка. Уцелевшие японцы захватывались в плен и допрашивались. Карманы одежды убитых вспарывались ножами в поисках любых документов. Некоторые из них позволили установить местонахождение очередной японской штаб-квартиры. Да и выглядели теперь солдаты KNIL совсем по-иному. Не так, как в сорок втором году. Вместо привычной серо-зеленой униформы и широкополой шляпы или каски с пристегивающимся назатыльником, они носили кепи, камуфлированные брюки и гимнастерки и высокие ботинки-берцы. Ушли в прошлое и легендарные сабли-клеванги.
К 20 июня, сектор, выделенный для роты, был полностью очищен от противника. В связи с чем, её взводы были приданы австралийским батальонам в качестве проводников и знатоков местных условий. В особенности, это являлось весьма актуальным для индонезийских солдат KNIL. Теперь они оперировали в западной части Таракана, лежавшей как раз напротив Булонгана — области на побережье соседнего острова Борнео. Там им удалось пленить и уничтожить ещё несколько десятков японских военнослужащих. Всего, за период операции «Гобой», противник потерял убитыми тысячу пятьсот сорок человек. Австралийцам она обошлась в двести двадцать пять погибших солдат и офицеров.
Вскоре после десанта на Таракан, последовала высадка союзников и в расположенный в юго-восточной части Борнео порт Баликпапан. Происходила она примерно по такой же схеме. Только силы австралийцами были сконцентрированы значительно большие. На их фоне, 1-я пехотная рота KNIL смотрелась достаточно бледно. Да и призвана она была, в первую очередь, по ироничному выражению самих голландцев, с целью осуществления «рекламы для королевства». Не пригодилась и пресловутая «Инструкция…». Теперь ей оставалось лишь покоиться в пыли архивных хранилищ. Как советских, так и нидерландских…
Эпилог
Сразу после окончания войны, Москва активно принялась наверстывать упущенное, стремительными темпами возвращая облик поистине мирного города. На полную мощь заработали зоопарки, театры, выставки, парки культуры и отдыха. Ожила и научная жизнь. В один из погожих сентябрьских деньков, в столичном отделении Всесоюзного географического общества СССР состоялся доклад Николая Витковского, посвященный его пребыванию на Новой Гвинее и официально озаглавленный «Облик Николая Миклухо-Маклая в современной культуре и мифологии папуасов «Русского берега». Об иной деятельности нашего агента, разумеется, не было сказано ни единого слова.
Среди почетных гостей присутствовал и Лев Лукич. Поначалу, он несколько стеснялся своего генеральского мундира, отчетливо выделявшегося на фоне строгих черных костюмов маститых научных светил, но потом освоился. Тем более, что сидевший неподалеку Иннокентий Петрович, периодически, исподтишка делал в его сторону некие ободряющие жесты. Да и доклад оказался интересным. Подводила только некоторая бедность демонстрационного материала. Николай не привез с Новой Гвинеи ни туземных копий, ни масок, ни идолов. Да он и не думал ничего подобного там собирать. Пришлось ограничиться только большой картой острова и несколькими увеличенными фотографиями.
В остальном, Николай держался на сцене достаточно уверенно. Речь его текла легко и непринужденно. У всех собравшихся, постепенно, сложилось впечатление, что докладчик полностью владеет представленным материалом. Впрочем, иногда, Николая все же явно заносило!
— Относительно современного состояния, можно с уверенностью сказать, что в разговорной речи папуасов Берега Маклая, до сих пор, сохранились некоторые русские слова, несомненно, привнесенные нашим прославленным соотечественником. Это: «тапорр» (топор), «абрус» (арбуз), «бик» (бык), «гугруз» (кукуруза). Вместе с тем, последующими исследователями, наряду с ними, отмечены и другие слова, местным населением считающимися русскими, но, на самом деле, никакого отношения к русскому языку не имеющие. Можете судить сами. По-моему, ни в одном отечественном словаре не приводятся такие названия, как «уалю» (тыква), «дигли» (огурцы), «мокар» (фасоль). С другой стороны, немалую путаницу способны внести и слова, фонетически звучащие очень похоже, но, в действительности, имеющие абсолютно разное значение и происхождение. Я и сам, грешным делом, думал, будто протекающая в окрестностях Маданга река Гогол, была названа так именно Миклухо-Маклаем, в честь другого нашего прославленного земляка — писателя Николая Васильевича Гоголя. Оказалось — нет! Совершенно аборигенное название.
Современными учеными также ставится под сомнение и бытовавший, в прежние годы, перевод папуасского прозвища Миклухо-Маклая «каарам тамо», как «человек с Луны». Судя по всему, здесь вкралась небольшая ошибка, для первооткрывателя, впрочем, вполне простительная. Ведь до него, с языком Бонгу никто доселе не сталкивался! Скорее всего, этноним «каарам тамо» означает просто человека с бледным (лунным) цветом кожи. В этом свете любопытно будет привести одно предание, совсем недавно возникшее среди папуасов долины Вантоат. Разразившаяся на Тихом океане война, оказалась для них совершенно непонятной и потребовала внесения определенных изменений в систему традиционных мифологических верований. По представлениям вантонов, и австралийцы, и японцы являлись могущественными духами предков, наконец, вернувшимися на свою прародину. Только, первые произошли из побегов белого бамбука, а вторые — из побегов бамбука желтого. Как справедливо заметил профессор Сэм Кайма, жаль, что в боевых действиях в этом районе не участвовали американские войска, иначе как бы, тогда, папуасы объяснили наличие в их рядах темнокожих солдат? Ведь черного бамбука в природе не бывает!
Ещё одним странным верованием, порожденным минувшей войной, стали так называемые карго-культы или «религия самолетопоклонников». Обычно, они рассматриваются, как достаточно забавные явления, однако, на Новой Гвинее, в условиях японской оккупации, некоторые из них приобретали поистине трагический оттенок. Позволю себе процитировать отрывок из секретного голландского доклада:
«На остальной территории Новой Гвинеи существовало множество других разновидностей карго-культа. Так, на расположенном у северного побережья, острове Биак, ещё до войны, зародилось движение «корери» («koreri»). Во многом, оно базировалось на прежних верованиях папуасов, поклонявшихся мифическому герою Манармакери и планете Венере, понимаемой ими как «Утренняя звезда» (Morgenster). Поясню свою мысль. Манармакери, по верованиям аборигенов, являлся великим предком, открывшим тайну «корери» (в дословном переводе — сбрасывание старой кожи). Постигший её человек перестанет болеть, вновь сделается молодым и будет жить вечно. Самого Манармакери в тайну «корери» посвятила «Утренняя звезда», которая однажды ночью спустилась на остров Меок Вунди, чтобы отведать пальмового вина. Она же посоветовала ему развести большой костёр из ветвей железного дерева и сжечь себя заживо. После чего, Манармакери, разумеется, воскрес, молодым и здоровым. А потом уплыл за море, но обещал вернуться и, наконец, открыть папуасам долгожданную тайну райской жизни.
В принципе, достаточно ходовой сюжет, среди аборигенов Меланезии, Полинезии и Микронезии. За прошедшие века, им пользовались все, кому не лень. Начиная с Джеймса Кука и кончая Туром Хейердалом. Естественно, не забывало Манармакери и многочисленное население Новой Гвинеи. Этим и решила воспользоваться одна женщина, по имени Ангганита Менуфанду с острова Супиори. Примерно в 1940 году она серьёзно заболела и была отправлена умирать на соседний островок. Однако сумела выздороветь и вернуться обратно. Это событие было воспринято суеверными туземцами, как самое натуральное чудо. Не сплоховала и Ангганита, которая стала приписывать своё исцеление вмешательству великого Манармакери. Он также сообщил ей о скором наступлении эры изобилия. Эти утверждения серьёзно укрепили авторитет пророчицы среди односельчан. Её почтительно начали именовать «Женщиной мира» и «Королевой Новой Гвинеи», а само стихийно возникшее движение получило название «корери». Их верования практически ничем не отличались от убеждений сторонников остальных карго-культов. Но были и свои, сугубо местные, особенности. Так, Ангганита учила, будто белые намеренно вырвали ту страницу из Библии, в которой говорилось, что Иисус Христос, на самом деле, и есть Манармакери. Соответственно, приверженцы «корери» отказывались работать, беспрерывно праздновали и ждали его возвращения.
Обеспокоенные нидерландские колониальные власти дважды арестовывали Ангганиту и её ближайшего подручного Стефануса Симопьярефа, однако серьёзно помешать движению не смогли. Всё кардинальным образом изменилось после японского вторжения на северное побережье Новой Гвинеи. В отличие от голландцев, самураи особенно не церемонились. Почувствовав угрозу своей власти, в лице нового культа, они схватили и обезглавили Ангганиту и Стефануса. В ответ, последователи «корери» Бормори и братья Ронсумбре собрали плохо вооружённую импровизированную «армию» (AB-legertje), с которой и повёли борьбу против захватчиков. Их знаменем стал слегка видоизменённый голландский триколор, где на белой полосе, вдобавок, рисовался ещё и синий крест (как противопоставление японскому красному солнцу), а на синей — белая пятиконечная звезда (символ упомянутой выше планеты Венеры). Да и сам флаг, иногда, так и назывался — Morgenster. Естественно, долго противостоять прекрасно обученной японской армии практически безоружные аборигены не смогли. Потери их были ужасны. Немногим довелось дожить до освобождения Биака союзниками. На такой, поистине героической ноте и закончилось история движения «корери», начавшаяся как откровенный фарс и, затем, переросшая в подлинную трагедию».
— А что вы можете рассказать о самой войне на Новой Гвинее? — неожиданно, раздался вопрос из зала. — Как оцениваете боевые действия, проводившиеся там нашими недавними союзниками?
— Как вам сказать, — пожал плечами Николай. — С одной стороны — тяжелейшие природные условия. Сложный горный рельеф, труднопроходимые джунгли, сплошные мангровые болота. Ну и, плюс ко всему — лихорадка, малярия, дизентерия и целый сопутствующий букет специфических тропических заболеваний. С другой — масштабы, с советско-германским фронтом, конечно, несоизмеримы. Начать следует с того, что у союзников нет, подобного бытующему у нас, разделению военных действий на «бой», «битву» и «сражение». В английском языке все обозначается одним словом «battle». (У голландцев, и то есть «slag» и «gevecht»). Соответственно, к одному и тому же знаменателю, порой, приравниваются вещи совершенно несопоставимые. Возьмем, для примера, 1944 год. В апреле месяце, с разницей всего в семь дней, завершились сразу две наступательные операции — Днепровско-Карпатская или «второй сталинский удар» на советско-германском фронте и очищение долин Маркхэм и Раму и горного хребта Финистер на территории Папуа Новой Гвинеи. Не будем углубляться в историю их проведения. Сравним, просто, цифры потерь. Безвозвратных. Так, при освобождении Правобережной Украины, советские войска потеряли убитыми 270198 человек, а немцы и их союзники, соответственно — 379688. Возьмем ту же графу в боях на Новой Гвинее. Всего, за время кампании, проводившейся с сентября 1943 по апрель 1944, австралийцы потеряли… 204 человека! Японцы, правда, несколько больше. Целых восемьсот! Сюда входят и такие грандиозные «битвы», как штурм горы Пимпле («Прыщ») обошедшийся союзникам аж в три человека или стычка в районе Джон’c Кнолл — Тревор Ридж. Здесь австралийцы потеряли семерых военнослужащих. Это к вопросу о масштабах…