Чтение онлайн

Лето было жарким, сена не заготовили, трава выгорала повсюду.

— Отец, что со скотиной делать будем? Сена-то нет, — говорила мама Наташа.

— Так ведь лето-то засушливое было.

— Но все, у кого скотина, наскребли по оврагам да выгонам, а ты ни разу косу в руки не взял.

Молчит папа старенький. И сказать нечего, привык, что все домашние заботы на жене. Пригорюнилась мама Наташа.

— Не горюй. Обеих держать не будем, оставим одну, а сена купим, — успокаивал он ее.

Мама Наташа только рукой махнула:

— Купим……Опять мне самой мыкаться.

А в какую сторону? Никто не продает. Вот уже и осень. И сена нет. В мыслях сходятся на том, что оставлять надо Майку. А вышло наоборот. Майка оказалась нестельной, а это значит, остаться без молока. Двоих же не прокормить, сена нет. Но никто не покупает Майку. Кому нужна корова, которая не отелится?

— Придется, мать, делать из нее колбасу.

— Да, говорят, — сказала мама Наташа, — карантин какой-то. Дадут ли справку?

— Да зачем мне справка, когда я сам мастер? И к базарному дню успеть надо: не зима, хранить колбасу негде.

Начало октября было, действительно, теплым, даже по-летнему почти жарким. Решили, что в воскресенье в базарный день, мама Наташа будет продавать колбасу в Турках, а Лида ей подтаскивать, так как все коляски колбасы сразу не донести. Вторую половину колбасы папа старенький повез в Аркадак, до завтра хранить нельзя, заплесневеет или позеленеет.

В Аркадаке к деду подходит Алекаев Володька. До призыва в армию мать его устроила кем-то в артель «Прогресс», где работала в столовой поварихой. Вздорный в отца, который в свое время от злости повесился, Володька вскоре был уволен за какой-то проступок из артели. Озлобленный на весь мир, он уехал погостить к тетке в Аркадак.

— Спекулируешь, Константиныч? — язвительно спросил Володька старенького папу. — Все ясно….

— Да это ж моя Майка, — спокойно ответил дед.

— Догадываюсь, какая это «Майка», и думаю, даром тебе не пройдет. Папа старенький и в голову не взял слова болтавшегося без дела по селу пацана.

Но вскоре ему принесли повестку в суд. И снова папа не принял это всерьез:

— А за что меня судить?

Свидетели на суде подтвердили, что продал он действительно колбасу от своей телки. Суд огласил, что судится он за превышение служебным положением (не взял разрешения на изготовление колбасы) и приговорил к пяти годам лишения свободы с конфискацией коровы.

Мама, работая многие годы в суде, милиции и прокуратуре, хорошо разбиралась в кодексах и статьях и поняла, что срок дали не по 108 статье, как огласили, а по 109, как спекулянту. Она написала жалобу в облсуд. Дело пересмотрели, вместо пяти лет вынесли приговор на три года и без конфискации коровы.

— У меня работать да писать жалобы — это все равно, что плевать против ветра, — сказал ей Скворцов.

И он написал приказ об увольнении ее с работы. Райком восстановил ее на работу, но мама поняла, что в работе все равно будут трения и подала заявление на увольнение по собственному желанию.

Папа старенький писал о том, что дела у него в тюрьме не так уж плохи. Привыкший к любому труду с девятилетнего возраста, он добросовестно работал и там. С товарищами по камере был в ладу. Недаром о нем всегда говорили:

— Константиныч за всю жизнь ни разу «воды не замутил».

По возрасту он там был самый старший. Учитывая его возраст и покладистый характер, неплохо к нему относилось и начальство.

Но нам всем родным было за него очень обидно.

Мама вскоре поступила на работу в Госбанк секретарем-машинисткой и делопроизводителем. В этом коллективе она чувствовала себя как рыба в воде. Удивительно то, что все сослуживцы были примерно одного возраста, всем вокруг тридцать, а сам управляющий самый молодой, ему было всего двадцать четыре года, он только что окончил институт и получил направление в Турки. У мамы появилось много новых подруг: Дадонова, Берендина, Федотова, Фролова и другие. Они часто приходили к нам. Все были остроумными, веселыми. Коллектив в Госбанке мама считала самым лучшим за всю свою жизнь. Кроме основной работы, она занималась охотно и общественной: была редактором стенной газеты, ездила с агитбригадой по колхозам с концертами, работала в месткоме. В этом коллективе по-немногу стала ослабевать боль, связанная с утратой мужа и арестом отца. И еще мама всегда радовалась моим школьным успехам, училась я на одни пятерки.

После окончания техникума Маруся, защитившая диплом с отличием, имела право выбора места работы. Она поехала в город Куйбышев. Сначала ее поставили мастером на стройке, потом прорабом, а вскоре перевели в отдел в качестве инженера.

И вот летом 1938 года она приехала в отпуск, а Сережа на каникулы. Все дети мамы Наташи, кроме дяди Коли, были вместе. Это было удивительное лето. Как и прежде, к нашим приходили их друзья, всегда бодрые, веселые. Они задумали в Доме культуры поставить большой спектакль, пьесу Корнейчука «Платон Кречет».

Сережа готовил роль Платона, мама — его невеста Лида Коваль. У Маруси роль медсестры Вали. И даже я готовила роль пионерки Майки. Участвовала также подруга мамы тетя Римма в роли санитарки Христины Архиповны, а ее муж в роли председателя горисполкома, моего отца, а также многие друзья Сережи и подруги Маруси. Влюбленные в спектакль, ребята репетировали везде: в Доме культуры, у нас в доме и на огороде, даже на берегу Хопра. Одни репетировали какую-нибудь сценку, а не занятые в ней в это время купались.

Мама слышала о том, что если неумеющего плавать бросить в воду, он может тут же научиться плавать. Вот она и бросила меня в воду, где поглубже, с добрыми намерениями, а я стала тонуть. Сережа, прогуливающийся по берегу в белой рубашке и белых брюках, бросился как есть в воду и вытащил меня на берег.

Спектакль удался. Его ставили на турковской сцене несколько раз, ездили с постановкой и в дом отдыха. В доме у нас все время были стайки молодежи. Слышались веселые шутки, песни, музыка. В этой гуще с ними всегда была и я.

Но вот кончился отпуск у Маруси. А вскоре уехал учиться и Сережа. В доме сразу стало грустно. Кончились и наши с Лидой школьные каникулы, мы стали ходить в школу. Лида училась в восьмом классе. Но как же ей хотелось тоже быть студенткой, походить на Марусю и Сережу!

Шел сентябрь. Прием в техникумы уже закончился, но Лида то ли по радио услышала, то ли в газете прочитала о том, что Саратовский театр оперы и балета принимает учащихся в танцевальную группу. Наша семья была словно помешана на сцене. Вот в студию в театр поехала и Лида. Но ей не повезло: медицинская комиссия нашла, что у нее одно колено несколько тоньше другого, для танцовщиц это неприемлемо. Но в медицинском училище в Энгельсе, который разделялся от Саратова лишь Волгой, был недобор. Туда-то она и поступила.

На зимние каникулы приехала такая же счастливая, как и Сережа. Ей успели сшить зимнее пальто бордового цвета с котиковым черным воротником шалькой. Она была очень хорошенькая: ростом чуть выше сестер, с тонкими чертами лица и большими голубыми глазами. Молоденькая и стеснительная, она смущалась, что учится на гинеколога и просила меня отвечать, если кто спросит, что учится на фельдшера. Она еще не встречалась ни с одним парнем, но в своем дневнике писала о том, что какому-то пареньку она нравится, он частенько заходил к ним в общежитие. Ей он тоже был не безразличен. Однажды у нее исчезла перчатка, она обыскала везде, но пришлось ходить без перчаток. Пропавшую вещь возвратил паренек, он хотел сохранить ее, как сувенир, но видел, что других перчаток у девушки нет, и она зябнет. Но в основном в дневнике она писала о своих подругах, которые после Тони у нее теперь появились, о кино и киноартистах, об учебе. Я очень сожалею, что ее дневник не сохранила, он исчез.