Чтение онлайн

— Какая же это бабушка, — удивлялась Люда, — если она всегда красит губы?

И она стала называть ее мамой Катей, а Сергея Венедиктовича — папой Сережей. Вскоре, как и Люда, я его тоже стала звать папой Сережей.

Теперь в Турках я старалась держать девочку в основном только на воздухе.

Из Орска не было ни одной весточки. Потом, наконец, получили письмо, текст которого не сразу доходил до сознания. Рэмир писал о том, что к нему приехала мать, а так как я опасаюсь контакта, то для всех нас будет лучше, если мы с ним жить теперь будем отдельно. От материальной помощи ребенку он не отказывается, но нам расстаться предлагает.

Письмо сразило всю семью. Я не верила в реальность этих строк. Наоборот, в памяти всплыло другое: институт, я даю Рэмиру согласие выйти за него замуж.

— Даю честное партийное слово, что никогда не оставлю тебя, — он был тогда уже коммунистом, хоть и возглавлял комсомол.

Я дала только комсомольское слово, так как точно знала, что сдержу его, потому что в школьные годы я единственная жила не так, как все подруги: вместо родителей — с бабушкой и дедушкой. Завидовала одноклассницам, но по сложившимся обстоятельствам мама не могла меня брать к себе. Да я и сама была словно частицей того дома, где родилась и росла.

В подростковом возрасте я не понимала всей горечи не слагавшейся судьбы мамы, стыдилась ее замужеств или того, что за ней ухаживали. На колючки досужих соседок у мамы Наташи всегда находился нужный ответ:

— Значит, того стоит, раз ухаживают.

И еще тогда, в детские годы, я решила: если выйду замуж и будут дети, никогда не уйду от мужа, как ушла мама от моего отца.

От полученного письма я была в шоке. Только эмоциональная мама сразу приняла решение:

— Развод так развод. Подумаешь, «напугал»! Ты образованная, молодая, едва исполнилось двадцать пять. Не пропадешь и еще успеешь найти свое счастье.

Папа Сережа был иного мнения. Он предложил поехать в Орск, разобраться в столь скоропалительном предложении Рэмира не спеша, а Люду пока оставить у них.

Они говорили, решали за меня, лишь сама я молчала и не могла выйти из оцепенения. Но одно я знала твердо: Рэмир не импульсивный, приезд матери дал лишь толчок. Да и какая мать пожелает сыну несчастье ради себя? Значит, идея о разводе зрела в Рэмире раньше, но он не подавал вида, ждал удобного лишь случая. Мой отъезд и приезд матери в Орск ускорили его решение.

Поезд в Орск прибыл утром. В квартире никого не было. Ни одна вещь не говорила о присутствии матери. И в квартире был такой кавардак, будто тут производили обыск: постель разбросана, скомкана. На столе вкривь и вкось лежали книги, газеты, бумаги; пол грязный и по нему рассыпаны нотные листы, тут же на полу и мандолина. В кухне на столе и в раковине немытая посуда, на плите грязные кастрюли. Мать не могла бы этого допустить. Но, может быть, после ее отъезда прошло много дней.

Заделами легче переживается горе, и, засучив рукава, я принялась наводить порядок в квартире. Взбивая перину, обнаружила под ней скомканные окровавленные куски газет. Я растерялась и о Рэмире подумала нехорошо. Вот и день стал клониться к закату. Зато кругом чистота: вымыты полы, кровать застелена пикейным одеялом, на столе белая накрахмаленная скатерть, в кухне на плитке булькает в кастрюле суп. Оказывается, приехав еще утром, я и не ела. Но есть не хотелось. Села в зале за стол, мысли путались…

Щелкнул замок, вошел Рэмир. Окинул все взглядом, быстро шагнул ко мне, подхватил на руки и закружил по комнате:

— Вот здорово, что наконец приехали! Я рад. А где же дочка?

И я растерялась. Его лицо, такое родное, говорило об искренней радости.

— Я приехала одна. От тебя не было писем, приехала узнать, не случилось ли что.

— Да все в порядке, просто закружился на работе. Но если дочке там хорошо, отдохнем и мы с тобой без нее. Ты не против сегодня пойти в кино на летнюю эстраду?

И вот сегодня мы в кино, завтра на танцах, послезавтра гуляли по аллеям парка Строителей, в следующий день катаемся на закате на лодке по озеру.

Однажды пришли из кино, поужинали. Один из нас моет посуду, другой вытирает, болтаем о том о сем. Только мне все эти дни неспокойно, натянут каждый нерв. Отчего он не продолжает говорить то, о чем писал в письме? Уже темно, а спать не хочется. Рэмир ставит пластинку и приглашает танцевать. Господи! Он же до боли свой! Немыслимо представить, если может что-то измениться. Но я все время, как под током.

— К нам в УНР приехал молодой специалист. По-моему, толковый парень. Я непременно тебя с ним познакомлю. Как-нибудь выберем время и сходим к ним домой.

И я больше не выдержала:

— А когда же мы будем разводиться?

— Ты с ума сошла. О чем ты?

— О твоем предложении в письме.

— Мать, что ли, его сюда переслала?

— Сама получила, оттого и приехала.

— Странно… Ты же такая открытая, а молчала. Не верится даже.

Да, не в моем характере скрывать или молчать. Он меня хорошо знал.

— Но ты же мне рот не дал раскрыть, когда я приехала, закружил по комнате, как в институте, потащил в кино.

Мы сели в маленькой комнате на диван.

— Я рад был тебя видеть. Только, понимаешь… Мать хочет в Орск. Няня умерла, Эрик в армии, и мать хочет жить со мной. Но я-то знаю, что ты боишься туберкулеза больше смерти.

— Я не за себя. Приехав к вам, я одевала халат матери, спала на ее кровати, когда она была в командировке. Мне бы и теперь в голову не пришло тревожиться, будь Люда в норме. Но у нее с первых почти месяцев повышенная температура, держится бронходенит. Разные врачи, не сговариваясь, спрашивают, нет ли в семье больных туберкулезом, уверяют, что ребенок перерастет, такое бывает у восмидесяти-девяноста процентов детей. Но в организм не должны попадать палочки Коха.

— Вот я и не знаю, что делать, — сказал Рэмир.

— Но, может быть, дело не в матери? Возможно, у тебя кто-то есть? — спросила я.

— Это ты и из головы выброси.

Я спросила про окровавленные куски газеты под периной.

— У мамы кровохарканье.

— А нельзя ли привезти мать в Орск, но жить не вместе, а добиться ей квартиру поближе к нашей, чтоб ты в любое время мог бывать у нее, помогать. Мне так жаль разводиться.

— И мне жаль. Но кто даст еще квартиру? С жильем тяжело.

Мы все сидели на диванчике плечо к плечу. Что делать, не знаем.

Ночью было не до сна. Перед глазами вставали картины, когда туберкулез беспощадно косил людей. Вот я двух-трехлетняя прячу за спину ручонки, чтоб не взять гостинцы от дяди Андрюши, больного туберкулезом. Вот меня, дошкольницу, мама Наташа посылает играть к Царьковым:

— У них есть две девочки, познакомься с ними и не скучай дома. Я не знала, где живут Царьковы, но мама Наташа посоветовала отсчитать от нас шесть-семь домов.