В каждой, даже в самой скромной,В самой бедной лотерееЕсть биение огромнойУпоительной затеи.И в удаче, даже в мелкой,Слабых баловней азартаЖдет указанная стрелкойИспытующая карта…Мы забыли о покое,Наши нервы рвет на части —Как мы вынесем такоеОслепительное счастье?Как используем мы сами,Без ошибок и без шуму,Эту, полную нулями,Опьяняющую сумму?..Но во много раз хитрееИ опаснее для честиВыигрыш на лотерееКругосветных путешествий,Где случайному счастливцуПредоставлена возможностьРозу странствий вдеть в петлицу,Странной славой приумножась,Или… сказочное летоПроменять на год уютаИ за стоимость билетаОтказаться от маршрута.Ах, предвижу — их немало,Этих бедных человеков,В ком семейные началаВыше облачных пробегов,Кто не будет слишком долгоВыбирать в раздумьи страстномМежду трогательным долгомИ возвышенным соблазном,Кто романтику полетаПроменяет без оглядкиНа мещанское болото,На торговые палатки.Кто, в ответ на предложеньеВзять свой выигрыш в натуре,Скажет: «Нет, синица в жменеЛучше журавля в лазури!Лучше, — скажет, — дебет-кредит…»Тут он сделает гримасу,Улыбнется и поедетВ сберегательную кассу.Будут, верно, и такие,Что в уныньи и в печалиТолько вспомнят рев стихииНа семейственном причале,В ком, заглохнув для кармана,В ком, безвременно увянув,Только крикнет из туманаБоль Жюль Верновских романов,Кто сквозь ропот, сквозь проклятья,Но продаст восторги детства,Чтоб оставить больше платьяМилой дочери в наследство…Но найдется и таковский,Разухабистый, веселый,В ком не смолкли отголоскиБурной отроческой школы:Журавлиный, красноперый,Лихо сплюнув на синицу,Он махнет через заборыИ поедет за границу.А когда до дна иссякнетКружка пьяного пробега,Он опустится и крякнетИ пойдет искать ночлега,И, трудясь за корку хлеба,Как трудился до прогулки,Вспомнит он чужое небо,Запах моря вспомнит гулкий,Он и в старости недужнойСтанет лучше и бодрее,Если вспомнит о воздушной,О советской лотерее!
190
Воздушная лотерея. Вечерняя Москва. 1927, 18 мая, под загл. «Воздушные тревоги», без подзаг., без строф IX, XII, XVIII–XIX. Вырезка с правкой и восстановленными строфами — 40.11. Осоавиахим (Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству, 1927–1948) — советская общественно-политическая оборонная организация, предшественник ДОСААФ.
Сначала жестко: жесты и ужимкиПод щелкающие затворы,На конференциях, в сигарной дымке,Увертливые разговоры.И только ночью, только спозаранку,Пугая паству красным братством,Радиозайцы ловят перебранкуКремля с Вестминстерским Аббатством.Но если волны рвутся в ураганеАтмосферических разрядов,Но если на Вестминстерском органеЗвенят наганы Скотланд-Ярда,Но если в «Правде» и передовыеГремят о правде и неправде,Тогда…тогда… тогда на мостовыеВыходят сапоги и лапти,Язык дипломатических пардоновСменяется жаргоном спора,И дребезжит под цокот эскадроновНаркомвоеновская шпора!
191
Звуки. Машинопись — 40.12; первоначальное загл. — «Что слышно в мире…». Английская провокация — в мае 1927 английские консерваторы организовали провокационный налет на «Аркос» (советское общество торговли с Англией); затем последовало несколько аналогичных событий.
Три утра, три вечера крядуВ окурках, в грязи и в золеБутылка зеленого ядуСменялась на влажном столе.Набившись на потные скамьи,Где крысья шуршала тропа,Потрескивала под ногамиОреховая скорлупа.На блюдечке плавали мухи,Хозяин валялся в пуху,С подушки щенок вислоухийЗажулил вторую блоху.Хозяйку щипал запевала,За поясом дергал кайму,Струна ли его целовала —Но музыка снилась ему.И, к нежно-икотной беседеПрислушиваясь, меж собойМедово сосали соседиПудовое слово «запой».
Как сизая крачкаС родного затона,Степная казачкаПриехала с Дона.Казацкая дочкаКукушкой бездомнойИскала куточкаВ столице огромной.По конскому шелкуОтцовские дали,Как сивую челкуЕе заплетали.Плели ее ловкоМоскве для подарка —Душой полукровкаИ телом татарка.Плели ее складно,И без укоризны,И слали бесплатноНа север корыстный.А там, на чужбине,За чашкою чаю,В уютной кабинеЯ гостью встречаю.Я сын иноверца,И тоже южанин,И в самое сердцеКазачкой ужален.Недаром, недаромЗмеиные складкиЛожатся загаромНа рот ее сладкий.К чему же, к чему жеВ чужие палатыУсатого мужаС собою взяла ты?Напрасно, напрасноПод маскою смехаТы думала страстно,Что муж не помеха. —Я тоже с минутуМечтал об измене —«Гони его к шуту!Бери ее в жменю!..»Но что же со мноюИ что оказалось?Какою ценоюЕму ты досталась? —Ты стоила шрамаДонскому рубакеВ открытой, как рама,Холщовой рубахе,Витого веревкой,Пришитой к рогоже,С ланцетной шнуровкойНа бронзовой коже.Недаром же телоСтального закалаТы столько хотела,Ты столько ласкала.Французы на БугеПросили пардона,Деникин в испугеОтчаливал с Дона,Вы вместе смотрелиИ слушали вместеЛюбовные трелиПовстанческой мести.Расстанься же, малый,С арапской повадкойС какою попалоРодниться палаткой!Возьми же, Алеша,Пониже полтоном —Казачек не плошеНайдешь ты за Доном!А если ГалинаВ мечтах не тускнеет,Спускайся в долину,Где порохом веет,Где птаху калечитЗа гранью советскойОхотничий кречетНа травле соседской.Чтоб к милой за даньюПрийти властелином,Скажи «до свиданья»Прекрасным Галинам.И левую ногуЗа правое делоВзметни на подмогуРодному пределу!
193
Казачка. Машинопись с правкой — 40.19–21. Французы на Буге… — сражения казачьих войск с французами в 1812 имели место неоднократно: при местечках Унегвичи, Новосвержин, Кайданов и т. д.
Найдется ль рука, чтобы лируВ тебе так же тихо качнуть,И миру, желанному миру,Тебя, мое сердце, вернуть?
И. Анненский. Лира часов.
Написано незадолго до смерти,
происшедшей на подъезде Царскосельского вокзала
194
Памяти Иннокентия Анненского. Машинопись с правкой — 40.47–48. Авторский комментарий к эпиграфу 1 ошибочен: ст-ние «Лира часов» датируется 7 января 1907.
…И жалок голос одинокой музы,Последней — Царского Села.
Н. Гумилев. Памяти Анненского
Я Вас не знал и знать не мог,О рыцарь Пушкинских традиций,Носитель ордена в петлицеИ Царскосельский педагог!Но разрешите Вам податьМою участливую рукуВ непоправимую разлуку,В безоблачную благодать…Когда трагический вокзал— Дорога в русскую Пальмиру —Парализованную лируБессрочной ссылкой наказал,Ваш непутевый ученик,С тревожным гимном музе Вашей,Как лист, безвременно упавший,На ржавом гравии поник.В делах поэзии и дракОн был, как Лермонтов, неистовИ, как другой (из лицеистов),Самодержавию не враг.Их всех томило на плечеЯрмо отличий в ссыльной дымке,И каждый пал на поединкеВ пороховом параличе.Но неизменен царскосел,Одетый в статские мундиры,В набор армейского задирыИль в переделанный камзол!И чем — скажите — фонариЕкатерининского паркаСветлее сального огаркаВ тоске Михайловской зари? —Поныне ссыльная семьяПосильно борется со скукой,И слава круговой порукойПлывет над всеми четырьмя…Ну что ж? — в мешке ли ямщикаИли в вагоне полосатом —Беги, мой стих, за адресатомНа Юг, на Север и в ЧеКа!Мне остается робкий зов,Певучий адрес на конвертеИ верная мечта о смертиОстановившихся часов…
Справлять боевые походыНа рельсах, пешком и верхом,Видению мнимой свободыСлужить подневольным грехом,А после — скрывать под тулупомПокрытые ржой обшлагаИ плакать над стынущим трупомУбитого мною врага…
— Лгать не надо, лгать нехорошо!Кто тебя учил, дружок?Папа купит мальчику ружьеИ охотничий рожок… —Ах, как трудно вдовому в бедеИстину в груди сжимать,Если сын выпытывает, где,И когда вернется мать…— Мать вернется: скрипнет колесо,Остановится возок… —«Лгать не надо, лгать нехолосо!Кто тебя уцил, длужок?»
В горизонт существованьяВросший пальмою мираж,Что он? — жажда караваньяИли страж надежный наш?Только вымысел ли голый,Наши сказки и стихи,Или это протоколыЗаседающих стихий?Протоколы. Аккуратно,Как писец, как секретарь,Я их вел неоднократно,Вел сегодня, вел и встарь. —Под диктовку первых ливней,Первых рушащихся скалЯ на мамонтовом бивнеПервый лозунг высекал;Я выдавливал на глинеВлажных вавилонских плитПовелительные клиньяСлавословий и молитв;Я на нильском обелискеИ на пресс-папье гробницОставлял свои распискиВ виде змеевидных птиц;Брызгами китайской тушиВ книгу рисовой мечтыЯ врисовывал петушьиИ драконовы хвосты…На папирусы, на шкуры,На бумагу всех временОтлагаются фигурыПоэтических письмен.Кто ж писец и кто писатель?Мир ли — прах иль греза — прах?Кто из двух законодатель,Кто за кем в секретарях? —Наша жажда караваньяНаш благонадежный страж —В горизонт существованьяВросший пальмою мираж!
И зимою, и летомМы смотрим картиныС лебединым балетомВ болоте рутины.Не на прочной земле ведь,Лишь в лепете бреда —Умирающий лебедьИ белая Леда!До какого пределаВам гнуть, балерины,Распушенного телаЛебяжьи перины,Лебеденышем нежнымРядиться в уборнойПод пером белоснежнымИ ряской озерной?Ведь озерная ряскаБеспочвенно-зыбкаИ эстетная пляска —Сплошная ошибка.Примадонны и ледиБонтонного танца,Ваша Леда — наследье,Пройдохи-гишпанца!Посмотрите на птицу,За службу которойНе одну танцовщицуСочли Терпсихорой:За гусыней, вразвалку,Как поп неуклюжий,Что, кадя катафалку,Бредет через лужи,С грузом рыбных закусокИ с грязью на перьях,Лебединый огузокВыходит на берег…Балетмейстер гусиныйУ птичницы-Марфы,Что ему клавесиныИ что ему арфы?Не пора ли давно нам,Ценителям граций,С театральным канономПоспорить, хоть вкратце?Не пора ли, красотки,Балетные феи,Поучиться чечеткеУ птиц порезвее,Перенять (без опаски)На горных увалахЖуравлиные пляскиВ глиссе небывалыхИ от аистов гордыхИх поступью вернойНадышаться в аккордахРавнины безмерной?Предоставьте русалкамВлюбляться в пернатыхИ ловить полушалкомГусей неженатых!Ноги лебедя — плети.Чтоб нравится многим,Подражайте в балетеОдним стройноногим,Сухопутным и бодрым,Не тем, что на ластах. —Наш привет — крутобедрым!Мы — за голенастых!
199
О лебеде. Машинопись с правкой — 40.77–79. Черновой автограф — 40.74. Умирающий лебедь — концертный сольный балетный номер, поставленный в 1907 специально для Анны Павловой хореографом Михаилом Фокиным на музыку Камиля Сен-Санса (фрагмент «Лебедь» из камерной сюиты «Карнавал животных»). Терпсихора (греч. миф.) — дочь Зевса и Мнемосины, одна из девяти муз, покровительница танца. Глиссе (фр. glisse, от pas glisse, буквально скользящий шаг) — движение в балете.