В пуху и в пере, как птенцы-гамаюныши,Сверкают убранством нескромные юноши.Четыре валета — и с ними четыре намГрозят короля, соответствуя сиринам.Их манят к себе разномастные дамочки,Копая на щёчках лукавые ямочки.Их тоже четыре — квадрига бесстыжая —Брюнетка, шатенка, блондинка и рыжая.О зеркало карты! мне тайна видна твоя:Вот корпус фигуры, расколотой надвое.Вот нежный живот, самому себе вторящий,Вот покерной знати козырное сборище,Вот пики, и трефы, и черви, и бубны иТрубные звуки, и столики клубные,И вот по дворам над помойными ямами,Играют мальчишки бросками упрямыми,И ямочки щёк и грудные прогалиныНа дамах семейных по-хамски засалены.Картёжник играет — не всё ли равно ему? —Ведь каждый художник рисует по-своему:Порой короля он, шаблоны варьируя,Заменит полковником, пьяным задирою,«Да будут, — он скажет, — четыре любовницыНе знатные дамы, а просто полковницы,Да служат им, — скажет, — четыре солдатика!Да здравствует новая наша тематика!»Усталый полковник сменяется дворником,Полковница — нянькой, солдат — беспризорником.Кривые столы в зеркалах отражаются,Свеча оплывает. Игра продолжается.
Углы, пропахшие сивухой.Козел, заглохший у плетня,И хрюканье розовоухой,И сизоперых воркотня,И «Бакалейщик Еремеев»,И «цып-цып-цып», и «кудкудах»,И кладбища воздушных змеевНа телеграфных проводах…Чего еще прибавить надо? —Был путь провинции один:Жить, как безропотное стадо,Гнить, как соломенный овин,На черных идолов креститься,Валиться в прорубь нагишомИ новорожденных из ситцаКормить моченым калачом…Провинция паслась и дохлаИ на гульбе сшибала лбы,Пока не вылетели стеклаИз рам урядничьей избы.А стекла здорово звенелиПод партизанским каблуком;Неслись тифозные шинелиС мандатами за обшлагом,Лампады гасли над амвоном,И на неистовом ветруСигнализировали звономСело селу и двор дворуЕще валяются осколкиНеубранные там и тут,И по задворкам кривотолкиЧертополохами ползут,Но новый быт растет, как вера, —Колхозным трактором в лугу,Молочным зубом пионераИ красной розой на снегу.«Провинция!» В латыни древнейТак назывались иногдаПорабощенные деревни,Униженные города.Провинция! — на перевалеИстекших варварских вековТебя мы не завоевали,А оградили от врагов.Как две разросшихся березы,Как два разлившихся пруда,Переплетаются колхозы,Перерастая в города.Как ярки угольные дуги,Как новы в селах огоньки!Как хорошо, по следу вьюги,На речке звякают коньки!«Резвитесь, парни и девчата», —Картонным горлом прохрипитПромерзший радио-глашатайНа самой рослой из ракит.Он, точно грач на голой ветке,Поздравит занятых игройС успехом первой пятилеткиИ с наступлением второй.Так, нивы преодолевая,Так, мир пытаясь пересечь,Летит, как молния, кривая,Но безошибочная речь,И о Союзе-ясновидцеПо-братски шепчут на ветруСтолица миру, мир столицеСело селу и двор двору.
231
В бывшей провинции. Машинопись — 54.80–82. Черновой автограф — 54.88–89, с подзаг. «На пороге второй пятилетки». План первой пятилетки был принят на период 1929–1933, однако был выполнен досрочно, в конце 1932.
Какие годы вспоминаю я,Какие радости и передряги,Когда, душой, как жвачку, их жуя,Перебираю залежи бумаги.От некогда звеневшего стиха,От поцелуев, от рукопожатийОстались только мышьи вороха,Не удостоившиеся печати.От восклицаний наших, от причуд,Которые когда-то были живы,Остались только сонные, как суд,Свидетельски-унылые архивы.Здесь — опись лет, здесь беглый очерк данМоря, и рельсам, и верблюжьим сбруям,Здесь даже наш с тобою Маргелан,Который — помнишь? — был неописуем.Но если в эти записи ушлоВсё, что для нас навеки невозвратно,Не сжечь ли их? — вот было бы светло,Вот было бы тепло нам и приятно!
232
«Какие годы вспоминаю я…». Автограф — 46.19; текст после «Не сжечь ли их? — » зачеркнут. Маргелан — город в Ферганской долине (Узбекистан).
Он ходит, как рыцарь в чугунной броне,Он ходит с опущенным черным забралом,Как танк, угрожающий вражьей стране,Как панцирный крейсер, привычный к авралам.Ему набивают пылающий зевНа вид несъедобной обугленной пищей,И стынущий пепел свершает посевСквозь прутья решетки на душное днище.И узкие с каждой его стороныГорят полукружьями парные щели,Как две раздраконенных юных луны,Прорезавших муть сумасшедшей пастели.Он — грузный, трехуглый, трехгранный утюг,И дно его площе речного парома.Он тычется в север, он тычется в юг,В экватор и в полюс, и в пояс разлома.Он женскую руку, как знамя, несет,Роскошную руку над пышным раструбом,Блюдя подытоженный прачечный счетВ маневренном рейсе по чулам и юбам.Но видя, что подлый ползёт холодок,Послюненным пальцем коснутся снаружи,И, скорчив гримасу, поставят, как в док,В печную отдушину корпус утюжий.
Но поговорим по существу(Даже скорбь нуждается в порядке):Я неплохо, кажется, живуЯ неплохо, кажется, живуОтчего же дни мои несладки?Так в тупик заходят поезда,Так суда дрейфуют одичало…Изменила ли моя звезда,Изменила ли моя звезда,Что меня в пути сопровождала?Нет, звезда не изменяла мне,Но, прорехи вечности заштопав,Есть над ней, в двойном надзвездном дне,Есть над ней, в двойном надзвездном дне,Звезды, скрытые от телескопов.Среди сфер, которых никогдаНикакая не изменит сила,У нее была своя звезда,У нее была своя звезда,И вот эта… эта изменила.
234
«Но поговорим по существу…». Машинопись с правкой — 46.20; ст. 2 в последней строфе исправлена: «Затерялись высшие светила,», однако правка не доведена до конца.
Кто ты, память? — зверь допотопий,Что сквозь темя глядит назад,Или духа бег антилопий,Прозревающий наугад?Сколько грустных воспоминаний,Чей запутан, затерян счет,Сколько песен, пропетых няней,Нас, как призраки, стережет!Сколько, память, с собой мы тащим!Сколько гнилостных рваных ранПроецирует в настоящемСеребрящийся твой экран!Неужели всё это былоИ в прошедшее отошло?Неужели с темного тылаТретьим глазом мой мозг ожгло?И не в будущем ли всё это,В предугаданном наяву, —Голос милой и колос лета,До которых не доживу?
235
Память. Автограф — 46.21; вычеркнут эпиграф: «Время это пространство, теория относительности».
Погибели ищут фрегатыИ колониальных благ.Вот залпом уважен триктратыГавайский архипелаг.В подзорной трубе капитана —— О в плоть облеченный миф! —Туземная вьется лиана,Прибрежный нежится риф.За Куком звенит парусина,Он взор отточил остро,Он остров дарит нам, как сына,Как песню дарит перо.Капризу, хозяйской причудеТворящего острияОбязаны черные людиВсей радостью бытия.О выдумщик дерзкий! Ты чалишь,Кормила сжав рукоять,К народам, на карте вчера лишьНачавшим существовать.Но там, в сочиненном тобою,Под палицей дикаряТы гибнешь — ты вынужден к бою,И поздно рвать якоря…Так мир, зачинающий войны,В классовом гибнет бою,Так в спичке огонь беспокойныйЖжет мать родную свою.Так часто тому капитану,Что дал нам имя свое,Наносит смертельную рануГрехов сыновних копье.Так полон ты, трюм мой хозяйскийРифмованной чепухи,И мстят мне за то по-гавайскиОтцеубиийцы-стихи.О, скорбный фрегат капитаний!Вступая в кильватер твой,Мы гибнем от наших созданий,От выдумки роковой…
236
Гавайские острова. Автограф — 46.22–23 об. Гавайские острова были открыты английским военным моряком, исследователем и картографом Джеймсом Куком (1728–1779) 18 января 1778 во время его третьего кругосветного путешествия; 13 февраля 1779, при повторном посещении островов, между матросами и туземцами произошла ссора, в результате которой Кук был убит ударом дубины по голове.
На съезде деятелей связи(Не помню только на каком)Почтовых язв и безобразийБыл обнаружен целый ком.И уверял один рассказчик,Что из президиума тамВдруг встал простой почтовый ящикС приветом центру и местам.«Я стар и вдрызг несовершенен…(Он так сказал! Он был так мил!)Меня еще товарищ ЛенинСлегка за шалости бранил…Чтоб мир ценил мои заслуги(Тут он издал печальный всхлип),Я разработал на досугеПочтовой связи новый тип.К пивной, товарищи, бутылкеПриложим марку и печать…Пока не кончил я, ухмылкиПрошу ехидные сдержать!Затем, письмо в бутылку сунувИ спрятав адрес под стекломЕе в простор морских буруновШвырнем, за пенный волнолом;Бутылку выловит акула,Акулу выловит моряк,Посмотрит, много ли сглотнулаИ чем живот ее набряк,Найдет письмо — и адресатуЕго доставит без хлопот…Хотя немного и по блату,Зато какой переворот!..»Еще не смолк басок железныйВ почтово-ящичном нутре,А уж президиум любезныйЕвонной хлопает сестре:«Увы, почтовая открытка,Лишившись прыткости былой,Теперь я — символ пережиткаУ Наркомсвязи под полой.Я — символ вялости и лени,Я людям путаю дела,И я, нуждаясь в новой смене,Ее себе изобрела.Я вам рублевку предлагаю:На ней вы можете вполнеПисать каракулями с краюВсё, чем вы пачкали на мне.Через кассиршу и торговкуИ всяких сделок переплет,Я гарантирую, рублевкаНа адресата набредет…»Еще открыточным сопраноБыл пышный зал заворожен,Как провода, зазвякав рьяно,Полезли тоже на рожон:«Сдаем и мы, — они запели, —Невмоготу нам, как ни жаль!Порой депеша в две неделиПолзет по проволоке в даль…А ведь по нашему же брату,По брату проволочных струн,Шныряет в цирке по канатуС завидной скоростью плясун.Манежа круглого колодецЕму не страшен — он упрям.Так пусть бежит канатоходецПо медным тропкам телеграмм!Пусть он несет по всем просторам,В срок и не требуя на чай,На серых бланках — “Еду скорым”,На бланках “молния” — “Встречай”!..»От трех подобных предложенийПришли в волненье почтари,Но были в ходе бурных пренийРаскритикованы все три,Хотя тайком передавали,Что за фантазии разбегИ ящик там премировалиИ двух других его коллег.
237
Три проекта улучшения связи. Машинопись — 39.60–62. Автограф — 40.58–59. Слегка за шалости бранил… — строка из «Евгения Онегина» А.С. Пушкина (глава 1).
Вот и выдержан карантин,И шлагбаум скрипит московский…Можно двигаться, КонстантинЭдуардович Циолковский!Годы движутся чередойМимо двориков, мимо звонниц, —Вы по-прежнему молодой,Вы по-прежнему македонец.Вам, дерзающему юнцу,Встарь завидовали архонты,Сквозь профессорскую ленцуВы таранили горизонты.Только древний ли вам чета,Вождь Иллирии, бич Ирана?Прогремела ль его пятаОт Меркурия до Урана?Слава мужа ползет, как танк,Александра несут фаланги,Внуки двинут на Марсов ГангВаши звездные бумеранги.Не дряхлеющий Галилей,Седобровые сдвинул дуги, —То над армиями нулейСнег отечественной Калуги.С бесконечностью интегралПереглянется во вселенной:— Разве кто-нибудь умирал? —Спросит символ недоуменный.Если горе постигло б мир,Всё так сникло б, там всё притихло б,Но Калужский гремит Эпир,И в эфире — ракетный выхлоп!Как Эпирский молокосос,На коне покорявший расы,Вы обходитесь без колес,Мироплаватель седовласый.Пышет пламенем БуцефалКнигочета и звездочия:На Юпитере — перевал,На Сатурне — Александрия.Удаляется красный светПогромыхивающей тучки,Милой родине шлет приветОт учителя-самоучки…Но, когда он, до самых пят,Станет бронзой над молодежью,Чем счастливцы его почтят,Что положат к его подножью?— О планетные летуны!О сегодняшние химеры! —Камень, вывезенный с Луны,Странный папоротник с Венеры…
238
Завоеватель. Машинопись — РГАЛИ. Ф. 634 [Редакция «Литературной газеты»]. Оп.1. Ед. хр. 103 [Стихотворения начинающих поэтов. 1935]. Л.71–72. Отклик на смерть (19 сентября) выдающегося русского ученого-самоучки и философа Константина Эдуардовича Циолковского (1857–1935), заслуги которого в ст-нии приравниваются к подвигам «вождя Иллирии», т. е. Александра Македонского. Эпир — округ на северо-западе Греции, историческая часть древней Эллады; мать Александра Македонского («Эпирского молокососа») Олимпиада была дочерью эпирского царя Неоптолема II.
Пять суток мелькает, пять сутокВ откосах разрезанный лёсс.«К чему так? что так? почему так?» —Бормочут ободья колес.В степях познает северянинС Востоком смешавшийся Юг.Простор их, как зверь, заарканен,Как жернов, он ходит вокруг.Простор их круглее и площеСтепных бабокаменных лиц,Там крепнет на зелени тощейЗаветный кумыс кобылиц.Горбун, именуемый «наром»,В чьи ноздри продет мурундук,По тамошним долгим сахарамПроносит раздвоенный тюк.Верблюжьи покоятся костиПри гулком стальном полотне,И едут московские гостиК далекой казакской родне.____________________________Джолбарсы у круч АлатауСправляли кошачьи пиры,Но не было признаков «мяу»В раскатистом тигровом «ры».Трещал саксаул на мангале,И слушал ночной властелин,Как люди в кибитке слагалиСтихи вдохновенных былин.И вторил им ропот джолбарса:«Террпеть не м-могу еррунды»,Когда на коня-малабарцаСадился батыр Кобланды,Когда отнимала изменаИ с глаз уводила навекЛюбимейшего ТулегенаУ преданнейшей Кыз-Жибек…Как шкура с разводами ости —Фольклорные дали в окне,И едут московские гостиК далекой казакской родне.___________________________Пять суток по рельсам кочуя,Номады, мы вспомнить моглиГлухую пятивековуюИсторию здешней земли.Пятнадцать к ней только прикинувПоследних прославленных лет,«Похожих на них исполинов, —Мы скажем, — в истории нет!»Обнять ее в очерке кратком —В том нет никакого греха,Полутора ж этим десяткамБумаги нужны вороха.Словами не склонные брякать,Беречь тут умеют плоды —И сочного яблока мякоть,И рыхлую россыпь руды.Затем что и в шири и в ростеТут с веком пошли наравне,И едут московские гостиК далекой казакской родне._________________________________В свинцовых глубинах столетий,Среди глинобитных конур,Одну из крепчайших мечетейСложил в Туркестане Тимур.И, мимо нее проезжая,Потомок Тимуровых ордЗа кружкой вагонного чаяНаследием древности горд.Он слышал, — почти до ЧимкентаТянулся живой виадук,Одна непрерывная лентаВ сто тысяч раскинутых рук.Смерчи проплывали над степью,Верст на сто пощелкивал бич,И двигался мыслящей цепьюК мечетиным крепям кирпич.Легендой, воскресшей в зюйд-осте,Так дружба бежит по стране,И едут московские гостиК далекой, но близкой родне.
239
Поезд Москва — Алма-Ата. Машинопись с правкой — 46.46–49. Мурундук — нечто вроде лошадиных удил, вставляется в специально сделанные отверстия в ноздрях верблюда. Джолбарс (букв. тигролев) — «семиреченский тигр» или просто тигр. Имя «Джульбарс» завоевало популярность после выхода на экран одноименного советского фильма (1935, реж. Владимир Шнейдеров). Алатау — Заилийский Алатау, горный хребет на северо-западе Тянь-Шаня (на границе Казахстана и Киргизии). …батыр Кобланды — главный герой казахского эпоса «Кобланды-батыр», историческое лицо; отдельное издание фрагментов эпоса в переводе Тарловского вышло в 1937 в Алма-Ате. Тулеген, Кыз-Жибек — главные герои казахской народной лиро-эпической поэмы «Кыз-Жибек». Ость — верхний ярус шерсти у млекопитающих. Одну из крепчайших мечетей… — мечеть Биби-Ханум, воздвигнутую Тимуром в Самарканде в качестве усыпальницы для своей любимой первой жены Алджай-ага.
Выходят люди для работыИ возвращаются домой.Им неизвестно, где ты, кто ты,Женоподобный демон мой.Они обедают спокойно,И каждый думает свое:Агрессор замышляет войны,Влюблен цирюльник в лезвие.Но и веселым и усталым,Им безусловно невдомек,Какой ковшом десятипалымЯ хмель к губам своим привлек.Не то б униженно пощадыПросить бы каждый был готовУ рук твоих и у помадыИ вдетых в сумочку цветов.Ты миллионами любимаЗаочно, слепо, наперед,Хотя б тебя бегущий мимоИ не заметил пешеход.В уме и в талии поката,К тому любая здесь глуха,Что захоти — и быть без брата,Без мужа ей, без жениха.А нас, кому любовь-шутихаВелела тогой сделать сеть,Нас много ли, кто начал тихоИ не по возрасту седеть?Кто знает, где твоя квартира,В каком дворовом тупике?Ты держишь минимум полмираВ наманикюренной руке.
240
«Выходят люди для работы…». Черновой автограф — 46.50.