Бедняк-туркмен три месяца не спал —На байском поле хлопок поливал.Все гряды вдоволь напоив водой,Он получил в награду золотой.Спеша домой с червонцем в кушаке,Он вдруг нашел такой же на песке.От радости ускорив втрое шаг,Находку тоже сунул он в кушак.А между тем, покуда несся он,Вступили золотые в перезвон.Он был рад звону, не поняв сперва,Что слышит в нем туркменский слова.Но понял вскоре: «Что еще за вздор!Двух золотых я слышу разговор…Велик Аллах! — монеты в кушакеСудачат на туркменском языке!» —Он тут же навзничь догадался лечь,Чтоб лучше слышать двойственную речьюНо золотой, подобранный с песка,Чья проповедь была, как брань, резка,Уже успел свое договорить,Не собираясь, видно, повторить.Затаил дыханье водолей,Когда в ответ, от имени полей,Заговорил законный золотой,Что был за пот получен пролитой:«Владелец мой, — промолвил он, звеня, —Прилежно спину гнул из-за меня.Пылинки, не очищенной трудом,В таком, как я, не сыщешь золотом.А ты! — не джинном ли положен ты?Чем ангельским облагорожен ты?Не раз, быть может, джинн тебя ронял,И ты базарных в грех вводил менял.А если ты не кинут под размен,Как на капкан приманка для гиен,И о тебе горюет человек, —Он, может быть, бедняга, из калек,Он, может быть, сиротка иль вдова,А может быть, имея сердце льва,Врагов страны он в бегство обратилИ в золотом свой подвиг воплотил.Я думаю, — мой честный господин,Поняв, что выход у него один,Тебя обратно кинет на песок,Каков бы ни был темный твой исток». —И на ноги вскочил бедняк-туркмен:«Как мог попасть я к заблужденью в плен?!Зачем владеть лукавым золотым?Он будет горше, чем геенны дым.Немедленно находку отшвырнуть!Спокойствие душе своей вернуть!..»Мозолистая грубая рукаСкользнула тут же в складки кушакаИ вытащила оба золотых,Как давеча, по-прежнему, немых;Но сходственней двух зерен полевых,Тождественней двух капель дождевыхЧеканные сверкнули двойникиИз ледяной трясущейся руки…«Какой из двух?.. вот этот… нет другой!..Заговори! душе верни покой!» —Но оба диска тягостно молчат,А как встряхнешь — бессмысленно бренчат!И говорят, что можно с той порыВ Ташаузе, в Чарджоу, и в МарыУвидеть иногда в базарный деньРаба сомнений явственную тень —Царицу дыню, сладкую, как мед,Она рукой прозрачной подберетИ золотой протянет продавцу,Но, передумав, поднесет к лицуИ скажет: «Нет! — к нему пристал кусок!Застрянет в горле купленный кусок…Возьми другой! вот это капитал!Ай нет… и к этому песок пристал…» —И дыня остается на лотке,И тень бредет с червонцами в рукеИ видит мраморный истертый круг,Где золотые пробуют на звук,И говорит меняле-старику:«Из двух один я в жертву обрекуИ дам тебе, а ты определи —В каком награда за полив земли…» —Но сердится на пришлого старик:— «Бездельник ты, я вижу, и шутник.Уйди, уйди, напрасно ты залезС такими просьбами под мой навес!» —Бродячим псом шарахается тень,Садится у мечети на ступень,К неудовольствию господних слугПугливо озирается вокруг,И, как всегда, из призрачной рукиЧеканные сверкают двойники:«Какой из двух?.. вот этот… нет другой!..Заговори! Душе верни покой!» —Но оба диска тягостно молчат,А как встряхнешь — бессмысленно бренчат.
265
Два золотых. Машинопись с правкой — 54.31, 33, 35, 37; помета: «Сюжет не заимствован ниоткуда». Ташауз, Чарджоу, Мары — крупные среднеазиатские города.
Я наблюдал простого дикаря,Который для таких же дикарей,Покуда не затеплится заря,Бубнил поэмы, тут же их творя,И рифмы лил, как воду водолей.И тот иль этот, воя, как шакал,Тем взбадривал поэта своего.А если не подвыли — он смолкал;Так слушатель поэту помогалУпрочивать таланта торжество…И это ведь простые дикари,А я, цивилизованный субъект,Я слышу здесь — чего я ни твори! —Лишь отклик прочищаемой ноздриДа с ветрами прощающийся рект.
Охотясь на пещерного медведя,По-моему и груб, и деловит,Живя без дури, не блажа, не бредя,Снов наяву не видел троглодит.Но у костра, перед дневной добычей,Присел однажды незнакомый гость,Издав без слов какой-то щебет птичийИ грызть не став предложенную кость.Окружности, кресты и закорючкиОн на земле тростинкой начерталИ что-то на ухо собаке-злючке,Впервые растерявшейся, шепталПеред красавицами яркой кучей,Всю ночь прорыскав, навалил цветовИ девы наиболее пахучейОставил безответным страстный зов.С тех пор он будущее городищеСвоими странностями удивлял,Растительной он лакомился пищей,А мяса вовсе не употреблял.Его рассматривали как святого,…………………………………….………………………………………….………………………………………….Как…………………………………..ядом,Как новой жизни молодой побег.А он был просто первым психопатом,С каким столкнулся древний человек.
267
«Охотясь на пещерного медведя…». Черновой автограф — 54.19–19 об.; строфа V, записанная почти без чернил, разобрана по царапинам на бумаге. В набросках плана перечислены возможные сюжетные линии: пришелец кидался в водовороты, выпускал рыбу из сетей; не боялся метеорита, сделал из него топор; наблюдал небо, научил франтить, носить украшения, гнать спирт, сделал свирель — мол, обокрал птицу, делал рисунки — мол, убивал изображаемое, часами глядел на свое изображение; после его смерти одни говорили, что «он был прислан людьми его племени, чтобы научить нас многому хорошему», другие — с целью погубить, третьи утверждали, что «он готов был открыть важную для нас тайну, но мы этого не заслужили, и он умер, чтобы не проговориться».
Он шел с войны, он думал: «Я из многих.Не предъявлю я требований строгих,Не буду ждать ни славы, ни почета —Важней найдется у страны забота.Но, в силу свойств испытанного мноюИ связанного с эдакой войною,Везде, для всех, по всем, как будто, даннымЯ буду собеседником желанным».Вдвойне ошибся: и почет и славуВезде и всюду он снискал по праву,Но слов его не слушали как на зло:«В зубах, голубчик, это всё навязло.В зубах навязло, — говорили дома, —По многим былям это нам знакомо.Всё, кроме частностей, давно известноИ в общей сложности неинтересно».
Жизнь у нас тревожна и бессонна.Кто мы все? Спортивная колонна.Все мы вроде велосипедисты,Мы в пыли, мы попросту нечисты.Мы, надев дорожные доспехи,Щелкаем пролеты, как орехи.Мы на двухколесных самокатахЕдем, едем мимо сёл богатых.Мы в поту и по-спортсменски тощи,Прорезаем масличные рощи.Пади влажны и сады тенисты —Но несутся велосипедисты.Давят грудь цивильные доспехи,На столбах — бесчисленные вехи,Нет возможности остановиться,Оглянуться, охнуть, удивиться,Сделать в книжке краткие пометки,Плод сорвать, трепещущий на ветке,Молоком снабдиться у молодок,Ту иль эту взяв за подбородок.Нам нестись, дистанций не считая,С терпеливостью сынов Китая,Сквозь бескрайней шири мелколесье,На движеньи зиждя равновесье.А иные валятся в канаву,Путь счастливцам уступив по праву,И лежат под тяжестью доспехов,До заветной цели не доехав.
269
«Жизнь у нас тревожна и бессонна…». Автограф не обнаружен. Печатается по копии.
Жених Тамары. Автограф — 39.36; помета: «за 5 минут до получения известия о самоубийстве Есенина».
273
«Свиданьем с Раей упоенный…». Черновой автограф — 40.25; помета: «Экспромт на именинах у Раи Бобович».
Свиданьем с Раей упоенныйИ от цветов еще пьяней,Вплету я красные пионыВ букет, преподнесенный ей.В нем чередуются пионыС гортензией и с резедойКак стихотворные пэоныЧетырехстопной чередой.Вы несговорчивы и горды.Пион один, пион другойСлетает с рифмой резедойПэон второй, пэон четвертый.Но, Рая, Рая, милый друг,Какая польза от пиона,Когда внимательней шпионаТвой недоверчивый супруг.
Два странника, мы долги пробылиВдали от южных берегов,Пока не встретились в Петрополе,В столице стужи и стихов,Что на приветственно захлопалиИз невских каменных оков.И днесь в неистовом восторге я,Следя за скачущим Петром,Во славу Нины и ГеоргияВожу рассеянным пером,Пока звенит ночная оргияНад белым невским серебром.…Но ах! и ах! журьба ТатьянинаНеубедительна для нас,Чья муза южным ветром ранена,Чем дом не Павловск, а ПарнасИ кто любезного крымчанинаОхотней слушает рассказ.
274
Экспромт в коллективное письмо к Шенгели. Автограф — 40.41. Нина — Нина Леонтьевна Манухина (1892–1980), поэтесса, переводчица, жена Г. Шенгели.
20 июля 1927
Литературная Энциклопедия Никитинских субботников [275]
1Белый. Звать его Бугаев.Лавроносен. Не женат.Но, противников бодая,Показал, что он рогат.2Брайнин Берта.Краски мольбертаСладить достойныСтан ее стройный.Скульптор влюбленныйВ камне колонныВысечь не в силахБолее милых!3Вересаев… В избу детиПрибежали, стрекоча6«Тятя Пушкин! Наши сетиПритащили к нам врача!»4Гладков. Штукатурный рабочий.Сезонник. Недаром же онКидается «цементом» в очиВторой театральный сезон.5Городецкий. Бессмертная стаяЭтим именем просит пощады:«Алый смерч», над домами витая,Затмевает сиянье плеяды.6Козырев. Как ангел новогодний,Неизменен он в жару и в холод —Ах, и он пронзен стрелой субботнейИ навеки к месту «протоколот»!7Леонов. По преданью Леонид.Известия о нем весьма туманны.Обсасывая мамок-Аонид,Еще в пеленках он писал романы….8Лозовский. По-латыни же «пенат».Он страж традиций (он их знает сотни!).Как лев, он судит (иногда впопад)И, сидя слева, день блюдет «субботний».9Малашкин. Знаменитый автомат.Опустишь два — он выкинет четыре…Толстой писнул — и сам теперь не рад:По две «войны» взошло на каждом «мире».10Никитина. Дарительница благ.Молчальница. О как красноречивыУлыбка, вздох, чуть слышный «гм!» в кулакИ полных глаз бездонные заливы!11Сельвинский. С Госиздатом он на ты.Почетный член в кожевенном союзе,Он рушит снисходительно хребтыРогатому скоту и русской музе…
275
Литературная Энциклопедия Никитинских субботников. Автограф — 41.11, 13. Брайнина Берта Яковлевна (1902–1984) — советский литературовед. Гладков Федор Васильевич (1883–1958) — советский писатель, автор романа «Цемент» (1925). «Алый смерч» (1918–1927) — роман Сергея Городецкого о событиях начала 1917. Козырев Михаил Яковлевич (1882–1942?) — писатель-сатирик, поэт, секретарь общества «Никитинские субботники»; муж поэтессы Ады Владимировой (см. примеч. к ст-нию «Помятая, как бабушкина роба…»). Лозовский Лев Соломонович — литературовед, постоянный участник «Никитинских субботников». Малашкин Сергей Иванович (1888–1988) — советский писатель; задуманная им эпопея «Две войны и два мира» осталась неосуществленной, вышел только первый том (1927). Сельвинский — в автографе вариант: «Асеев».
Неправо о вещах те думают, Шувалов,Которые стихло чтут ниже интегралов,Приманчивой кривой блистающих в глаза:Не меньше польза в нем, не меньше в нем краса.Нередко я для той с парнасских гор спускаюсь;И ныне от нея на верх их возвращаюсь,Пою перед тобой в восторге похвалуНе спорам, не статьям, не званью, но стихлу.
276
Письмо о пользе стихла В.И. Шувалову. Автограф — 41.11. Пародированное здесь «Письмо о пользе слова» М.В. Ломоносова датировано 1754 и обращено к И.И. Шувалову (1727–1797); адресата пародии установить не удалось.