Чтение онлайн

Авинаш нашел эту кофейню на следующее же после приезда утро и сразу проникся душой к пожилому хозяину с густой бородой, пышными усами и кроткими серыми глазами. Хасан был болтлив, но в то же время в нем скрывалась немалая мудрость. Он умел задавать молодым завсегдатаям кофейни умные вопросы и таким образом помогал им найти свою дорогу в жизни. До того как открыть кофейню, он работал ночным сторожем в районе Ики-Чешмелик. До сих пор у него осталась палка, которую он хранил под диваном, – этой палкой он без стеснения проходился по спинам грубиянов на рынке или на заднем дворе, если видел в том необходимость. В кофейне во время беседы Хасан говорил тихо, но в минуты гнева голос его становился очень громким, зычным – уж если он разъярился, то злость его слышали даже на блошином рынке.

Заправив умелыми пальцами табак, Хасан разжег угли. От опытного взгляда Авинаша, привыкшего видеть невидимое, не ускользнуло, что он добавил к табаку немножко особой пасты. С этой пастой при затяжке казалось, что сливы и черешни кружатся в бурлящей воде.

– Ох, надоел я тебе своими разговорами.

Авинаш выпрямился, готовый встать, и ответил:

– О чем ты говоришь, Хасан-уста? Твои разговоры еще лучше, чем твой кофе. Но у меня есть дела в городе. А потом надо заглянуть в контору. Селим как раз вернулся. Завтра утром снова зайду, тогда и продолжим.

– Как это? Тебя разве вечером не будет?

Обычно по вечерам Авинаш приходил в кофейню, садился вместе со всеми под навесом, играл в нарды или карты или же в одиночестве устраивался в уголке и, покуривая кальян, подслушивал разговоры вокруг.

– Нет. Вечером у меня есть дело в Бурнабате.

– Что ж, удачи тебе.

– Да, Хасан, удача мне не помешает. Тамошние дамы-европейки прослышали про мои драгоценные камни… вот пригласили сегодня на чай. Я обещал показать им образцы.

Хасан просиял.

– Как замечательно! Но… Станут твои волшебные камешки спросом пользоваться средн дам в Борнове – вмиг озолотишься, откроешь лавочку на улице Мадаме и забудешь меня.

– Да разве твои кальяны забудешь, Хасан-уста?

От этих слов мужчина рассмеялся, как ребенок, глаза его превратились в щелочки, но вдруг он посерьезнел.

– Я слышал, будто хотят султана свергнуть. Ты про это что-нибудь знаешь? – спросил Хасан шепотом.

Авинаш уже шел к двери, выходящей на рынок Куюм-джулар, и лишь пожал плечами, будто говоря: «Откуда мне знать?» Он уже привык к тому, что Хасан в последний момент спрашивал что-то подобное. Но хозяин кофейни ответа от него и не ждал. Этот разговор на ходу служил лишь одним из способов напомнить шпиону свою политическую позицию.

Они вместе вышли на улицу. Вдали рокотал гром. Нахмурившись, Хасан посмотрел на тучи, которые плыли, почти задевая крыши, со стороны моря.

– Со всеми этими разговорами о свободе натравили людей друг на друга. Я случайно услышал, что и болгары начали твердить о независимости. Не сегодня завтра и они выйдут из состава империи. Ты посмотри на критян. Точно ведь навяжутся Греции. И поддержкой Англии уже заручились. Останься они подданными султана, разве сделали бы подобное? Ни за что не посмели бы. Если эти ищущие приключений молодые люди – боже упаси – получат власть, ничего, кроме беспорядка, они не создадут. А в том беспорядке многие пострадают, поверь мне, очень многие. Во времена сильной империи могло ли такое произойти? Никогда. Значит, все мы должны сделать все, чтобы империя вернула былые могущество и уважение. А могущество происходит от единства, а не от раздробленности. Какая разница, турок ты, грек или болгарин, – если каждый будет сам по себе, то человечество ждет незавидная участь. Молодежь сейчас хочет рассорить народы. А чем было плохо-то, когда все мы были просто османами? Жили не тужили.

– Что поделать, Хасан-эфенди. Это не только здесь так, весь мир сейчас трясет. Султаны, короли лишаются тронов. И молодежь везде неспокойная. Но ты же знаешь, без перемен невозможно. Ты не беспокойся, не изводи себя. Все будет так, как должно быть. Ну, до встречи.

– До встречи.

Дождь разошелся не на шутку, по желобам на краю дороги текли бурлящие речушки. Авинаш вынул из кармана купюру в пять курушей, вложил ее в ладонь Хасану и исчез в петляющих между постоялыми дворами павильонах блошиного рынка.

Женщины на верхнем этаже – Джульетта, ее камеристка Ирини и служанка Зои – сначала услышали, как хлопнула дверь библиотеки, а следом – топот шагов по ступенькам. Мало того что Эдит бежала — а бегать по дому было запрещено, так еще и ворвалась в комнату без стука, точно ураган. Ее черные кудрявые волосы разметались по лицу и плечам, глаза сверкали, как у дикого зверька. Пальцы Ирини, застегивавшие пуговицы на спине, замерли. Зои, в десятый раз уже взбивавшая подушку, уронила ее на пол. Джульетта по инерции собралась было открыть рот, чтобы отчитать служанку, но не смогла произнести ни звука.

Встав между зеркалом и матерью, Эдит закричала так громко, что ее услышали бы даже в погребе:

– Объяснись! Сейчас же! Кто такой этот Николас Димос? И какого черта вы с ним вытворяли, если он заявляет, что приходится мне отцом?

Она готова была придушить мать, ее трясло, но голова лихорадочно работала. Ну конечно же, конечно! Теперь все встало на свои места. Вот почему у нее черные волосы, вот почему в детстве соседи и служанки перешептывались за ее спиной, вот почему мать так часто отводила глаза от ее лица, как будто видела что-то постыдное. Вот почему сестра и братья задирали ее за ужином, говоря: «Эдит, тебя принесли цыгане, это от них у тебя такие широкие брови».

Конечно!

От этих мыслей, словно лава, поднимался гнев, заполняя все ее существо. Теперь понятно, почему мать вела себя так странно – холодно и отстраненно. В детстве она думала, что с ней самой что-то не так, но нет, с ней-то все было в порядке – просто мать, глядя на нее, испытывала стыд. При каждом взгляде на дочь она как будто встречалась с призраком запретной связи, и ее бросало в дрожь. Подрастая, раз за разом Эдит пыталась построить с матерью близкие отношения, но та, вместо того чтобы утишить бурю в душе дочери, только раздувала ее. Ах, моя дорогая Эдит, пожалуйста, не капризничай, не расстраивай мамочку, d'accord? [23] Ох, Эдит, ты снова бегала и растрепала волосы, ты это мне назло делаешь?

Нет, назло матери она никогда ничего не делала, но теперь, в свете открывшейся правды, она понимала: мать все равно была бы недовольна любым ее поступком. Само ее существование раздражало Джульетту.

Напрасно все эти годы Эдит носила на себе этот груз – она ни в чем не была виновата. Стыдиться надо было матери, но не ей. А отец? Знал ли отец, что мать понесла от другого мужчины?

– Все это выдумки, клевета, – пролепетала Джульетта. Она выгнала из комнаты Ирини и Зои и села на край только что убранной кровати. – Отец любил тебя больше жизни, ты же знаешь.

У Эдит заныло сердце. Но не при виде матери, вдруг сжавшейся, съежившейся в своем полузастегнутом бежевом платье, – она подумала об отце, считавшем ее своей плотью и кровью. Месье Ламарк не заслужил такого обмана, такого предательства. Он искренне ее любил, он был для нее настоящим другом.

А может, он знал об измене жены и просто хотел защитить маленькую девочку. Чтобы она, Эдит, не считала себя плодом греха. Великодушный Шарль Ламарк!

Все, что она считала правдой, ускользало сквозь пальцы. Эдит почувствовала себя обманутой, гнев волнами поднимался к горлу.