Чтение онлайн

Старший советник юстиции Евгений Бакин, возглавлявший оперативно-поисковую группу, «колол» задержанного семь часов кряду, однако насильник упрямо стоял на своем: ничего не знаю, ничего не видел. Да, 11 октября действительно подвозил каких-то пацанов: я соседей часто подвожу, наведите справки. Правда, в салоне «тройки» были найдены три ножа со следами крови, но Головкин поспешил откреститься от них: не знаю, не мои. И задержанного оставили ночевать в одиночной камере ИВС при Одинцовском УВД. Маньяк понял: это конец. А поняв, попытался покончить жизнь самоубийством, вскрыв себе вены осколком стекла. Не получилось: коридорный, заметив попытку суицида, вызвал врача.

А на следующий день областная прокуратура вынесла постановление: учитывая тяжесть преступления и возможность скрыться от следствия, избрать в качестве меры пресечения С. А. Головкину заключение под стражу и направление в СИЗО № 48/1.

И уже 20 октября 1992 года, после совершения необходимых формальностей, арестованного повезли в Москву, в следственный изолятор № 1, именуемый чаще Матросской Тишиной, но не в общий корпус, а в бывший кагэбэшный спецкорпус № 9, то есть на «спец».

Комплекс мрачных сооружений без архитектурных излишеств неподалеку от набережной Яузы невольно привлекает к себе внимание и жителей этого района, и людей, попавших туда впервые. Это — следственный изолятор № 1, более известный в народе как «Матросска».

Правда, вряд ли кто из рядовых граждан знает, что в «Матросске» существует целых две тюрьмы. Во-первых — эмвэдэшный СИЗО № 1, известный не менее, чем Бутырка. Во-вторых — так называемый внутренний корпус № 9, который до ноября 1991 года относился к компетенции сперва КГБ. Он-то и считается самым серьезным; порядки в «девятке» куда строже, чем почти во всех столичных тюрьмах.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

До начала девяностых годов прошлого столетия советские спецслужбы располагали в Москве четырьмя тюрьмами: Областной внутренней КГБ СССР, что на Лубянке, 14; Центральной внутренней, что на Лубянке, 2; СИЗО Лефортово и внутренним режимным корпусом № 9, примыкавшим к СИЗО № 1.

Местоположение последнего выглядело странным из-за соседства с СИЗО № 1 ГУВД Москвы — как известно, отношения между двумя силовыми структурами складывались непросто, а к началу восьмидесятых обострились до предела (шеф КГБ Ю. Андропов и шеф МВД Н. Щелоков параллельно разрабатывали планы физической ликвидации друг друга). Обоюдная неприязнь милиции и ФСБ во многом сохранилась и поныне.

До 1991 года персонал внутреннего режимного корпуса № 9 состоял в штате КГБ, что сказывалось на строгости режима. В отличие от СИЗО № 1, расположенного рядом, или СИЗО № 2 (Бутырка), случаи внеслужебных контактов контролеров, с одной стороны, и подследственных, их адвокатов или родственников — с другой, фиксировались во внутреннем корпусе № 9 крайне редко.

Строгий кадровый отбор, атмосфера взаимного доносительства и более высокая, чем в СИЗО ГУВД, зарплата, свели коррумпированность охраны практически на нет.

Начальник внутреннего режимного корпуса № 9 напрямую подчинялся Следственному управлению КГБ СССР.

Арестанты, ожидавшие окончания следствия в «девятке», наверняка помнят, что «хозяин», имея звание майора, обычно ходил на службу не в форме, а в гражданской одежде — видимо, подчеркивая таким образом свое привилегированное положение.

В 1991 году, после августовской попытки государственного переворота, КГБ постигла полная реорганизация. Следственное управление было ликвидировано. С потерей Следственного управления, естественно, КГБ, переименованный в СБ, потерял и следственный изолятор Лефортово, и, естественно, внутренний режимный корпус № 9. «Девятка» перешла в распоряжение МВД. Кадровики из ГУИТУ (Главное управление исправительно-трудовых учреждений (ныне — ГУИН) провели тщательную чистку персонала — в отличие от Лефортова, где костяк старых кагэбэшных кадров сохранился.

Видимо, именно поэтому члены ГКЧП были помещены во внутренний режимный корпус № 9, а не в Лефортово — кураторы следственной бригады опасались, что экс-чекистский персонал может оказать какое-нибудь содействие своему бывшему шефу Владимиру Крючкову.

Условия содержания во внутреннем режимном корпусе и поныне значительно отличаются от тех, что предусмотрены в следственных изоляторах, подчиненных МВД РФ. Значительно лучше питание подследственных.

Администрация старается по возможности соблюдать санитарные нормы — количество арестантов в одной камере, как правило, не превышает восьми-десяти человек. Предусмотрены и специальные камеры: несмотря на то что в каждой из них имеется от двух до четырех спальных мест («шконок»), в таких камерах обычно содержится по одному арестанту.

В настоящее время внутренний режимный корпус № 9 (недавно переименованный в следственный изолятор № 4) располагает отдельной картотекой, отдельным входом в следственные кабинеты, отдельным хозяйственным блоком и отдельными помещениями для свиданий.

Среди именитых узников — члены ГКЧП Крючков, Янаев, Павлов, Стародубцев, организатор финансовой пирамиды «МММ», бывший депутат Госдумы Мавроди, почитаемые российским криминалитетом воры в законе Черкас, Дзэ, людоед Джумагалиев.

Забегая вперед, следует отметить, что в 1995 году в режимном спецкорпусе, в камере № 938, ожидал окончания следствия Александр Солоник — самый известный наемный убийца в российской криминальной истории. В ночь с 5 на 6 июля Солоник при помощи коррумпированного постового контролера мл. сержанта Сергея Меньшикова совершил побег из режимного корпуса. После этого ЧП во всех следственных изоляторах Москвы и Подмосковья была проведена тщательная проверка на предмет внедрения в тюремный персонал ставленников организованной преступности.

Обычный контингент СИЗО № 4 — криминальные лидеры уровня выше среднего, воры в законе, а также бывшие сотрудники прокуратуры, ГАИ, РУОПа, МУРа и ФСБ, обвиняемые в коррупции, вымогательстве, похищении людей, устойчивых связях с мафией и злоупотреблении служебным положением (для таких предусмотрены отдельные камеры).

В настоящее время спецкорпус Матросской Тишины имеет репутацию одного из образцово-показательных следственных изоляторов Российской Федерации.

Сидя в милицейском воронке, маньяк тупо смотрел на свою перебинтованную руку, думая лишь об одном: только бы оперативники не догадались заглянуть в гараж. Орудия пыток, следы крови и череп одного из убитых выдали бы преступника с головой.

Выход, единственный в такой ситуации, напрашивался сам по себе: уйти в полный отказ. Мол — не видел, не слышал, не знаю.

А что касается гаражного подвала...

Человеку всегда свойственно надеяться на лучшее. Даже если положение его полностью безнадежно.

Головкин никогда прежде не сталкивался с пенитенциарной системой. ИВС, СИЗО и ИТК любого из четырех режимов для него, человека непосвященного и далекого от тюремного быта, были одним и тем же — тюрьмой. А про тюрьму он знал лишь то, что туда лучше не попадать.

Но попав за решетку, маньяк стал настоящим вместилищем страхов. Страхи эти неотступно душили, терзали и мучили его. Страхи были подобны огромным безжалостным змеям: подползали незаметно, невидимо, чтобы ужалить, укусить, кольцом сдавить тонкую шею — так сильно, чтобы голова, оторвавшись от позвонков, покатилась по цементу пола.

Еще по дороге в Москву один из милицейских конвоиров как бы между делом сообщил: да, несладко тебе, Головкин, придется — братва за твои подвиги очко на британский флаг порвет, сделает из тебя общедоступную девочку, а то и завалят. И поделом, поделом...