Мост в Теравифию
Шрифт:
Патерсон беспощадна. Эгоизм, детская ревность, любопытство — "Ты её видел? В гробу, да?", обида, мелкая торговлишка — "Учителя ругать не станут. Мать даже девочек приструнит" — словом, весь букет обычных человеческих эмоций. Но в этом неприглядном букетике вдруг распускается нечто...
...Нечто, источающее запах Теравифии. "Войдя поглубже, в тёмную сердцевину, Джесс встал на колени и положил венок на ковёр золотистых игл.
— Отец, в руки Твои предаю дух её.
Он знал, что Лесли бы эти слова понравились. Они подходили к их священной роще".
Вот почему в главе "Пасха" не говорят о Воскресении — Теравифия есть его прообраз. Именно оттуда исходит то, что Джесс делает правильно, — милосердие по отношению к старой учительнице, отвага перед лицом опасности, грозящей сестре, и в конечном счете — введение Мэй Белл в Теравифию. И не только то, что делает Джесс. Люди словно просыпаются и начинают видеть друг друга. Царство иллюзий разрушается, и там, внутри, люди оказываются прекрасными. Даже толстая Дженис Эйвери, "кит-убийца".
Ни одна смерть не напрасна. Ни одна смерть не случайна. Ни одна смерть не бессмысленна. Каждая — соприкосновение с вечностью, и НИКОГДА становится точкой входа во ВСЕГДА. Лесли Бёрк ВСЕГДА будет королевой Теравифии и самой быстрой бегуньей пятого класса.
Самое удивительное различие между языческим и христианским мужеством — в том, что язычник может презирать смерть, но не может назвать её своей сестрой. "Радуйся, апостольская душа! Каждый новый день приближает тебя к Жизни!" — пишет Св. Эскрива. И в этом нет манихейского отвращения к жизни, к плоти — просто прикосновение смерти делает и саму жизнь причастной Вечности. Митрополит Антоний Сурожский указывает, что заупокойная служба в православном храме начинается словами "Благословен Господь Бог наш!". И это не просто вызов, который душа в союзе с Богом бросают унынию, — это искренняя благодарность. За что? За обретённую полноту жизни. Жизнь становится цельной только будучи завершённой, и христианин своей жизнью пишет — он сам не знает, роман, повесть или рассказ, но знает, что точка в конце последней строки станет началом произведения как ЦЕЛОГО. Книга, сюжет которой только плетётся в своём роде не так хороша, как книга уже написанная. А почему Бог определил жизни Лесли стать рассказом, а жизни Джесса — повестью или романом, — Ему судить. Он — великий сказочник. Он знает, где лучше всего поставить точку. А наша задача — сделаться достойными участниками Его повествования. И... сделать других. То, что наша жизнь не броуновское движение, а Путь — тоже важная часть Благой Вести.
"Лесли увела его в Теравифию и сделала королём. Ведь король лучше всего, выше всего, а Теравифия — как замок, в котором посвящают в рыцари. Там надо побыть и стать сильнее, чтобы двигаться дальше. Да, там, в Теравифии, Лесли освободила его душу, чтобы он увидел сияющий, страшный, прекрасный и хрупкий мир. (Осторожно, бьётся!.. Всё, даже злые звери)".
Но прежний мост в Теравифию оборван. Разлохмаченный канат фантазии не выдержит веса взрослого человека — разве что это совершенно необычный человек. Поэтому Джесс просит у отца Лесли досок и строит мост.
А строитель мостов на латыни — Pontificus. Наверное, в бытность Свою плотником в Назарете Господь наш перебрасывал такие же дощатые мосты через ручейки, сбегающие с гор; но величайшее Его дело — это мост между Небом и Землей, и он имел форму Креста и понёс на себе весь ужас Крестной Смерти. И с тех пор как именно эта смерть примирила Небо и Землю, каждая смерть — это тень смерти Христовой, каждая жизнь — жизнь в отблеске её славы. "Каждый умирает в одиночку", — стоически скажет язычник. "Неправда, каждый умирает вместе с Ним", — ответит христианин.
Смерть ужасна. Даже не сама смерть, а последние мгновения, переход, полная неизвестность — полёт на канате над буйным грязным ручьём. Христианские славословия "сестре нашей смерти" можно было бы спокойно назвать благодушным идиотизмом, если бы идеалом христианской смерти не было мученичество. "Она не прекрасная, — вмешалась Мэй Белл. — Она ужасная. Гвозди в руки вбили, это ж подумать!". Да, но если бы не было возможно мученичество, оставалась бы только глухая, безысходная мука. Язычник ничего не может сделать со своим страданием; христианин в своём страдании может уподобиться Богу, как маленькая Лесли Берк уподобилась Христу, своей смертью примирив бедных и богатых, Джесса и его отца, миссис Майерс и Джесса... Да, смерть ужасна — но всё-таки она сестра. Что ж, Бренда и Элли тоже ужасны, но они — сестры. А самое лучшее, что можно сделать с сестрой, — это примириться с ней и полюбить её. Это взять её за руку и ввести в Теравифию.
Можно сказать, что Теравифия (Нарния, Швамбрания и Синегория, Средиземье и множество других "малых творений") лежит на дальних подступах к Небесному Иерусалиму. И, как и Небесный Иерусалим, она не может оставаться радостью одиночки-ревнивца, не разделённой ни с кем. Поэтому Джесс совершает свой первый маленький акт "подражания Христу" — строит мост через овраг, а потом ведёт по нему сестру, чтобы короновать её венком и разделить Теравифию с ней. А после она должна будет ввести во владение самую младшую сестрёнку... Делясь любовью, красотой, милосердием.
"Что до ужасов — он понимал, что будут они и дальше — надо выдерживать страх, не поддаваться. А, Лесли?"
Ольга Брилёва